Чему правые могли бы поучиться у Франкфуртской школы

Хотя я был членом Йельской партии правых, а Маркузе защищал Фиделя Кастро и других коммунистических диктаторов, он стал для меня благодаря харизме и эрудиции интеллектуальным образцом для подражания, как я писал в своих мемуарах «Встречи». В том же году Маркузе опубликовал свою самую известную книгу «Одномерный человек». Затем он станет героем и источником вдохновения для студенческого движения «Новых левых», включая его самые кровавые революционные фракции. Неудивительно, что американские правые в целом негативно относятся к Маркузе и группе интеллектуалов, к которой он принадлежал, — Франкфуртской школе. Я разделяю эту оценку, но лишь отчасти.

Консерваторы регулярно указывают на влияние Маркузе и его коллег как на источник идеологического влияния на прогрессистов, как и более широких культурных тенденций. Эти обвинения являются предметом новой книги А.Дж.А. Вудса «Заговор культурного марксизма: почему правые обвиняют Франкфуртскую школу в упадке Запада», монографии, недавно отрецензированной Джеффом Шулленбергером. Между тем, на крайне левом фланге новая книга философа Габриэля Рокхилла утверждает прямо противоположное: что Франкфуртская школа была финансируемой ЦРУ марионеткой, созданной для противодействия советскому влиянию на Западе (что неосталинист Рокхилл считает прискорбным).

Утверждения Рокхилла противоречат выводам немецкого учёного Рольфа Виггерсхауса, сочувствующего Франкфуртской школе историка. В своём главном труде Виггерсхаус показывает, что Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер когда-то преклонялись перед Коммунистической партией и её советскими спонсорами, считая их «единственной истинной антифашистской силой» ещё в 1946 году. «Реализация нашей теоретической работы возможна только при содействии коммунистических партий и требует помощи Советского Союза», — объяснил Адорно в записке Хоркхаймеру, цитируемой Виггерсхаусом. Хотя «буржуазная свобода», по мнению Адорно, создаёт более терпимые условия, чем те, которые существовали при коммунизме, это подобие свободы, по мнению Адорно, лишь «продлевает страдания рабочего класса».

К 1946 году Адорно и другие мыслители Франкфуртской школы начали осуждать как сталинскую Россию, так и Соединенные Штаты как одинаково антипрогрессивные, что позволило им с равным презрением относиться к обоим странам в начале холодной войны. Мой наставник Маркузе, однако, оставлял термин «фашистский» для послевоенного капиталистического Запада. В феврале 1947 года он писал, что «неофашистское и советское общества являются экономически и с точки зрения конфликтующих классовых структур врагами, и война между ними неизбежна». Тем не менее, «оба в своих формах господства являются контрреволюционными и противостоят социалистическому развитию», даже если только один из этих режимов (американский) является «неофашистским».

Если эти мысли дают основания для подозрений, то же самое можно сказать и о зловещей социальной инженерии, лежащей в основе исследования авторитарной личности, группового труда Франкфуртской школы, организованного Адорно и Хоркхаймером и опубликованного в 1950 году при поддержке Американского еврейского комитета. Этот тяжеловесный сборник статей о «псевдодемократической личности», претендующий на раскрытие корней антисемитизма и других социально регрессивных сил, к сожалению, был воспринят слишком серьезно. Его использовали для оправдания войны против все более расплывчатого призрака фашизма, и он привел, среди прочих гротескных примеров, к созданию «F-шкалы» — механизма тестирования для учителей и других государственных служащих, распространенного в США в 1950-х годах и позже, якобы для выявления фашистских черт личности.

В книге «Истинное и единственное небо» историк Кристофер Лаш отмечает, что одержимость фашизмом со стороны Франкфуртской школы отнюдь не ограничивалась марксистскими левыми. В послевоенную эпоху, пишет Лаш, существовал «консенсус среди марксистов, либералов и даже многих консерваторов» в том, что «психотерапевтические идеи и практика» предлагают «лучшую защиту от авторитаризма». На этом основании либералы времен холодной войны, такие как Сеймур Мартин Липсет, считали, что выводы франкфуртцев относительно авторитарной личности можно адаптировать и к борьбе демократического Запада против советского коммунизма, который, как предполагалось, проявлял те же черты характера, что и фашизм. Либеральную борьбу против Советов можно было переименовать в демократический крестовый поход против «красного фашизма».

Сомнения консерваторов относительно влияния Франкфуртской школы вполне понятны, учитывая крайне левые и антиамериканские взгляды этой группы, а также антифашистский контроль над мышлением, пропагандируемый в книге «Исследование авторитарной личности». К сожалению, большая часть этой неприязни основывалась и до сих пор основывается на слухах, даже если — вопреки предположению некоторых критиков — такое отношение в целом не связано с антисемитизмом. Например, озабоченность произраильского телеведущего Марка Левина тем, что он называет «Франклинской школой», может быть и глупой, но вряд ли связана с неприязнью к евреям.

Очевидным источником враждебности является старая попытка свалить вину за культурные проблемы Америки на «немецкое вторжение». Этот аргумент наиболее известен благодаря бестселлеру Алана Блума 1987 года «Закрытие американского сознания», в котором американский академический радикализм объясняется «германскими связями». Хотя Блум возлагает вину за то, что ему не нравится в его радикально настроенных студентах, на немецких мыслителей правого толка, особенно на Ницше и Хайдеггера, другие немцы также попали под обвинение в наших культурных провалах, как я писан в книге «В поисках смысла истории», посвященной двойственному отношению американских правых к Гегелю и гегельянцам.

Обвинять Германию в развязывании двух мировых войн и не обращать внимания на то, в чем виновата сама Америка, особенно популярно среди консерваторов поколения бэби-бумеров. Пенсионеры, которые обычно не отрывают глаз от телеканала Fox News, всегда рады переложить вину за все, что им не нравится в стране, на иностранцев.

В исследовании Вудса о распространении антифранкфуртских настроений среди правых сил ведущую роль играет палеоконсерватор Уильям Линд. На протяжении многих лет мои дискуссии с Линдом были сосредоточены на одном вопросе: была ли Франкфуртская школа действительно марксистской? Он утверждает, что её члены были таковыми; на мой взгляд, нет. Скорее, как мне кажется, труды Адорно, Хоркхаймера и Маркузе предвосхитили культурный радикализм и терапевтическую политику новейшего времени. Это, как я утверждал, мало связано с социально-экономической критикой капитализма со стороны Маркса и справедливо вызвало шквал нападок со стороны ортодоксальных марксистов. Более того, современный «культурный марксизм» превратился в нечто гораздо более репрессивное, чем всё, что предполагало поколение основателей Франкфуртской школы. Нападки на «предрассудки» в «Исследовании авторитарной личности» кажутся почти консервативными по сравнению с тем, что наша современная политическая культура запретила или пыталась подавить в своей неистовой войне против «фашизма».

На протяжении многих лет я как хвалил, так и критиковал Франкфуртскую школу. Несмотря на мифологическую трактовку и отсылки к феминизму, «Диалектика Просвещения» Адорно и Хоркхаймера проницательно описывает опасности инструментального разума и катастрофический поворот, предпринятый буржуазной цивилизацией. Опираясь на аргументы Макса Вебера против рационализации социальной, экономической и культурной жизни, эти критические теоретики указывали на необходимость цивилизационной альтернативы, которая не была бы попыткой возвращения в прошлое.

В последние годы жизни Хоркхаймер всё больше склонялся к консерватизму. В 1957 году он поссорился с Адорно из-за вопроса о том, следует ли допустить молодого социолога Юргена Хабермаса в их группу или даже руководить его докторской диссертацией. Хоркхаймер счёл антифашистский активизм того отталкивающим. Вплоть до своей смерти в 1973 году Хоркхаймер боролся против послевоенного «немецкого перевоспитания», которое этот некогда критик национализма рассматривал как попытку отчуждать немцев от их культурного и политического прошлого. Он также стал приверженцем пессимизма Шопенгауэра и чувствовал себя менее комфортно в студенческом движении, чем Адорно или Маркузе. После длительного периода сотрудничества Адорно и Хоркхаймер разошлись в разных направлениях; каждый из них представлял собой возможное направление развития для школы мысли, в создании которой они принимали участие.

И Лаш, и я были связаны с журналом «Telos», находившимся под влиянием Франкфуртской школы и основанным Полом Пикконе. Как и Хоркхаймер, «Telos» и многие его авторы развивали идеи группы в менее явно левом направлении, превращая критику «полностью управляемого общества» Франкфуртской школы в исследование управленческой тирании. В 1991 году в моем колледже в Элизабеттауне, штат Пенсильвания, состоялась конференция журнала, в которой приняли участие Лаш, Сэмюэл Фрэнсис и я. Темой был популизм как реальная альтернатива централизованному управлению; и те, кто тогда считались правыми и левыми, прекрасно ладили друг с другом.

Несмотря на мои сомнения по поводу одержимости фашизмом со стороны Франкфуртской школы, я считаю, что современное консервативное движение может многому научиться у её отцов-основателей. В отличие от того, что я высмеивал как «абстрактные рассуждения о ценностях», популярные среди многих уважаемых консерваторов, Франкфуртская школа сосредоточилась на изучении господствующих социальных и культурных сил и значении идеологии, чтобы понимать политический процесс. Я обнаружил, что когда я пытаюсь применять эти методы в интересах консерваторов, консервативный истеблишмент объявляет меня «правым марксистом» или членом «правого крыла» воукизма.

Хотя Адорно, Хоркхаймер и Маркузе, вероятно, истолковали бы эту проблему иначе, чем я, все они были правы, отмечая кризис буржуазного порядка. Социальный и культурный мир, созданный буржуазией, включающий капитализм, либеральные конституции и интеллектуальную свободу, распадается, хотя и не обязательно по тем причинам, которые привела бы Франкфуртская школа. Мы живем в заключительной фазе либеральной эпохи, и возвращение к тому, что наши социально-экономические и культурные элиты категорически отвергают, вряд ли произойдет.

В заключение я хотел бы выразить свою благодарность Адорно за его до сих пор актуальную концепцию «культурной индустрии», идею, которую он развил после своего приезда в Америку в 1937 году и которая находит свое наиболее полное выражение в «Диалектике Просвещения». Даже наблюдая за такими средствами массовой информации, как радио и американская реклама, Адорно пришел к выводу, что современные технологии вряд ли станут распространителями высокой культуры. Скорее, он считал их инструментом, который будет опускать художественные и духовные достижения в коммерческих и идеологических целях, и пользователи которого с радостью будут служить тоталитарным господам. Адорно предсказал это за много десятилетий до того, как я начал замечать, сколько напичканной идеологией чепухи подаётся изо дня в день.

Что касается нашего политического дискурса, направляемого средствами массовой информации, который постоянно деградирует до предсказуемых клише, я не могу не сравнить его с вопросом, заданным Маркузе на одном из его занятий в аспирантуре. Студент привел пример «Санкт-Петербургских вечеров» — произведение знаменитого французского контрреволюционера Жозефа де Местра — как образец правого движения начала XIX века. Маркузе ответил, похвалив де Местра за элегантный стиль, и спросил студента, какое издание «Вечеров» он использовал. Как человек, неоднократно и клеветнически подвергавшийся нападкам со стороны современных левых, которые совершенно не проявляют никаких признаков того, что читали хотя бы одну мою книгу, я с ностальгией вспоминаю выдающихся левых, таких как мой преподаватель.

Compact

Генеральная прокуратура РФ признала Йельский университет США нежелательной организацией на территории России – прим. пер.