Маргиналии на полях горящей системы: перечитывание Делеза и Гваттари в эпоху финансовой аксиоматики

Данный всплеск кредитования создает все более хрупкую ситуацию, в которой внезапное прекращение кредитования, связанного с ИИ, обратит вспять глобальный кредитный импульс и спровоцирует широкомасштабную рецессию, особенно с учетом того, что показатели избыточной ликвидности впервые с 2021 года стали отрицательными, что сигнализирует о грядущем ужесточении условий, которое может вынудить центральные банки вернуться к политике количественного смягчения.

Но это не временный сбой, а новейшее явление аксиоматической логики капитализма — системы, которая, как утверждали Делёз и Гваттари ещё в 1970-х годах, выживает за счёт постоянного преобразования своих внутренних противоречий во внешние проблемы, которые необходимо решать с помощью новых финансовых механизмов, самым свежим, но неустойчивым примером которых является нынешний кредитный бум, вызванный искусственным интеллектом.

Встреча, которая могла бы случиться иначе

В работах «Анти-Эдип» (1972) и «Тысяча плато» (1980) Жиль Делёз и Феликс Гваттари предлагают радикальное переосмысление капитализма. Они утверждают, что система развивается не в связи с диалектической логикой, а благодаря тому, что они называют аксиоматическим принципом: открытым гибким набором абстрактных принципов, которые структурируют общественную жизнь, управляя сочетанием двух основных декодированных потоков: абстрактного труда (обездоленный рабочий) и денежного капитала.

Источником этой системы не является исторический закон необходимосити, а случайное столкновение («единственная универсальная история — это история случайности», — размышляют они в «Анти-Эдипе»). Следуя работам Балибара и Альтюссера конца 1960-х годов, Делёз и Гваттари настаивают на важнейшем моменте: историческое столкновение «свободного труда» и «денежного капитала» было чисто случайным — случайной кристаллизацией, которая могла бы быть иной (что открывает настоящую бездну реальной истории). Благодаря «материализму встречи» капиталистическая аксиома возникает из феодализма и подчиняет все социальные отношения своим императивам.

Для этой концепции стоимость больше не связана исключительно с человеческим трудом, как в первоначально считалось марксистской теорией (только труд человека, производящего товары, создает прибавочную стоимость для капиталиста). Наоборот, капитализм все больше захватывает и организует производственные мощности, выходящие за рамки фабрики: научные знания, технические системы, коммуникация, социальная коллаборация и информационные потоки — все это становится элементами того, что Делёз и Гваттари называют «капиталистическим ансамблем». В современном капитализме вы больше не просто рабочий вне машины; вы — компонент внутри машины. С марксистской точки зрения, эти изменения следует понимать не столько как производство нового источника стоимости, сколько как расширяющийся захват и реализацию стоимости, создаваемой посредством все более социализированных форм труда.

В критике Делеза и Гваттари особенно примечательно утверждение, что собственный внутренний предел капитализма – классическое марксистское выражение которого – тенденция к снижению нормы прибыли – рассматривается не как непреодолимое противоречие, а как проблема, которую следует решать путем «добавления еще одной аксиомы». Вместо разрешения кризисов капитализм постоянно изменяет правила, управляющие его собственной деятельностью: вводятся новые финансовые механизмы, меняется роль государства, вводится секьюритизация долга, чрезвычайные полномочия и регуляторные инновации для поддержания декодированных потоков. Именно к этому, по-видимому, пришел современный капитализм: не столько к устойчивому экономическому порядку, сколько к постоянному режиму управления кризисами и их развертывания. Хотя Делёз и Гваттари не формулируют этот аргумент в таких терминах, одним из следствий их анализа является то, что финансилизация функционирует как дополнительная аксиома, которая откладывает, перераспределяет и частично компенсирует последствия внутреннего предела капитализма, тем самым расширяя базу капиталистической аксиомы. В этом смысле аксиома функционирует скорее как программный патч: она позволяет системе продолжать работу, изменяя собственные правила, так и не разрешив противоречие, которое изначально и послужило причиной этой модификации.

Внутренние и внешние границы

Делёз и Гваттари опираются на ключевое различие между внутренним и внешним пределами капиталистического способа производства. Интерпретация этого различия имеет центральное значение для их понимания того, как система воспроизводит саму себя.

Внутренний предел — это барьер, имманентный системе. Для Маркса это тенденция к снижению нормы прибыли — точка, в которой органический состав капитала (машины относительно труда) достигает порога, после которого прибавочная стоимость больше не может извлекаться в достаточном объеме. Сегодня, следуя Роберту Курцу и традиции «ценностной критики» , я бы утверждал, что падение нормы прибыли лучше всего понимать как все более труднокомпенсируемую тенденцию, которую сложнее стабилизировать с помощью традиционных противодействующих тенденций капитала, выявленных Марксом (усиление эксплуатации труда, снижение заработной платы, удешевление постоянного капитала, относительный рост избыточного населения, развитие внешней торговли и рост акционерного капитала). Для Курца автоматизация производства, начиная с Третьей промышленной революции 1970-х годов, постепенно и необратимо подрывает трудовую субстанцию, от которой зависит производство стоимости, превращая тенденцию в абсолютное падение нормы прибыли. Делёз и Гваттари признают это точкой, в которой капиталистическая аксиома постоянно приближается к своему собственному пределу. Однако вместо того, чтобы дать этому пределу стать окончательным, аксиома постоянно смещает его посредством новых механизмов регулирования, контроля и финансовой экспансии. По мере развития технологий и все большей «приближенности» труда к производству, традиционная основа валоризации начинает разрушаться, вынуждая капитал искать прибыль через все более косвенные механизмы – финансовую экспансию, интеллектуальную собственность, извлечение ренты, долг и захват общественного мира – даже несмотря на то, что в марксистском смысле сама стоимость остается зависимой от труда. Если внутренний предел – это кризис собственной логики системы, то аксиоматический характер капитала означает, что последний находит способ компенсировать потерю трудовой субстанции и продолжать воспроизводить себя.

Внешний предел, напротив, представляет собой барьер извне системы; нечто, что капитал, в принципе, не может поглотить или интегрировать. В докапиталистических обществах существовали внешние пределы: земля, традиции, сакральное, деспотическое государство. Однако для Делеза и Гваттари капитализм в этом смысле не имеет внешних пределов. Это система универсального декодирования, которая растворяет все внешние барьеры, детерриториализируя все на своем пути. Гениальность капитализма, по их мнению, заключается в том, что он постоянно преобразует свой внутренний предел во внешний – он проецирует свой собственный предел наружу, превращая его в препятствия, которые необходимо преодолеть, а не в симптомы собственного истощения. Таким образом, падение нормы прибыли становится проблемой «гибкости рынка труда» или «регуляторного бремени»: внешними факторами, которыми необходимо управлять, а не внутренним разрушением самой системы.

Вот почему аксиоматическое измерение имеет решающее значение. Капиталистическая система «всегда готова добавить еще одну аксиому», чтобы восстановить свое функционирование. Каждый кризис встречает новую аксиому: новый финансовый инструмент, новую государственную интервенцию, новый способ управления, новое чрезвычайное положение. Таким образом, система, кажется, не имеет внутренних ограничений, поскольку она может постоянно выталкивать свои противоречия наружу, ретерриториализируя их как новые проблемы, которые необходимо решать в рамках существующих систем. Та же логика применима и к самой политической оппозиции. Радикальные требования не просто подавляются; они избирательно поглощаются, превращаются в товар и реинтегрируются в новые циклы накопления. То, что изначально кажется внешним вызовом, становится еще одной внутренней переменной, которой необходимо управлять.

В такой интерпретации концепция капиталистической аксиомы Делеза и Гваттари приобретает новое историческое значение. Их теория сама по себе не объясняет трансформацию капитализма с 1970-х годов, и они не развивают критику эрозии труда как субстанции стоимости в том виде, в каком её позже предложил Роберт Курц. Тем не менее, их концепция аксиомы предлагает чрезвычайно мощный способ познания того, как капитализм отреагировал именно на исторически данную проблему. Финансиализация, расширение долга и всё более изощрённые формы государственной интервенции можно понимать как непротиворечивые аксиомы, посредством которых капитал компенсирует растущую сложность извлечения прибавочной стоимости из производительного труда. В контексте критики стоимости Делёз и Гваттари становятся не альтернативой Марксу, а описанием адаптивных механизмов, посредством которых капитализм продлевает собственное воспроизводство, несмотря на прогрессирующую эрозию своей основы, производящей стоимость.

Банковское дело и сокрытие денег

В основе этой аксиоматики лежит анализ денег, предложенный Делезом и Гваттари, который, по их мнению, обладает строгой качественной двойственностью. Они утверждают, что две формы денег принципиально несоизмеримы:

• финансовые деньги / кредитные деньги: это поток чистой, созидательной силы. Это деньги, созданные из ничего (как они прямо заявляют) банками, поток финансирования, представляющий собой «перспективную силу», которая не может быть реализована немедленно. Это деньги как абсолютная власть, способность устанавливать ценность без предварительного труда; создавать покупательную способность независимо от предварительного производства.
• заработная плата / платежные средства: это поток, свидетельствующий об импотенции. Это деньги, выделяемые на факторы производства (заработную плату) и используемые для повседневного потребления. Их мир сегментирован, поддается количественной оценке и подчинен первому потоку. Он представляет собой «абсолютную импотенцию» наемного работника.

Ключевым элементом этой системы является объективная «диссимуляция», которую она осуществляет незаметно для своих участников. Это процесс, посредством которого скрывается фундаментальная несоизмеримость двух денежных потоков, заставляя их казаться эквивалентными и конвертируемыми. Работника, получающего заработную плату, призывают поверить, что он может получить доступ к силе финансовых средств через свой труд – что, усердно работая и сберегая, он может участвовать в созидательной силе капитала. Эта иллюзия необходима для функционирования капитализма; она обеспечивает удовлетворение желаний наиболее обездоленных, которые вкладывают свою психическую и либидинальную энергию в систему, которая структурно подчиняет их себе. Ключевым институтом, управляющим этой диссимуляцией, является банк (как утверждают авторы «Анти-Эдипа», опираясь на труды таких экономистов, как Сюзанна де Брюнхофф и Бернард Шмитт).

Банки являются «центрами власти», которые организуют преобразование кредитных денег в платежные: «банки управляют преобразованием созданных кредитных денег в сегментированные платежные деньги, которые, иными словами, используются для чеканки монет или государственных денег для покупки товаров, которые сами по себе сегментированы». Банк — это не нейтральный посредник, а активный агент фундаментальной иллюзии системы — место, где власть финансов представляется доступной для импотенции трудящихся. В «Анти-Эдипе» авторы прямо указывают на иронию банковской структуры: рабочий класс находится на жестком поводке заработной платы, в то время как банковская система генерирует бесконечный, абстрактный долг и кредитные линии для поддержания роста капитала. (Если «Анти-Эдип» анализирует банковскую систему прежде всего как экономический механизм в рамках капиталистической аксиомы, то «Тысяча плато» помещает финансовые сети в более широкий контекст государственной власти, коммуникаций, логистики и управления.)

В контексте Wertkritik, это различие между финансовыми деньгами и платежными деньгами приобретает новое значение. По мере того как производительный труд становится все более слабым источником валоризации, капитализм все больше зависит от автономного расширения кредита, долга и фиктивного капитала. Таким образом, банковское дело перестает быть просто одним из институтов и становится центральным механизмом, посредством которого капиталистическая аксиома откладывает свой собственный внутренний предел. Финансы не устраняют противоречие, выявленное Марксом; они постоянно перераспределяют его во времени и обществе.

Пути к бегству и слепая зона системы

Делёз и Гваттари утверждают, что аксиома никогда не сможет тотализировать социальное поле. Каждый аппарат захвата неизбежно порождает остатки, излишества и новые пути к бегству (ligne de fuite), выходящие за рамки его собственной организации. Капитализм постоянно детерриториализируется – разрушает старые иерархии, традиции и идентичности – но одновременно ретерриториализируется, восстанавливая новые формы контроля (нуклеарная семья, потребительское государство, долговая экономика, чрезвычайное положение). Это двойное движение означает, что система остается структурно открытой, неполной.

Именно эта неполнота, или онтологическая открытость, лежит в основе того, что можно назвать «стратегическим оптимизмом» Делеза и Гваттари. Вместо того чтобы стремиться к восстановлению старых форм социальной организации, они ставят вопрос о том, как процесс декодирования можно продолжать за пределы точки, в которой он может быть ретерриториализован капиталом. Это приводит нас к трудной проблеме акселерационизма. Знаменитая фраза Делеза и Гваттари из «Анти-Эдипа» — «Не отступать от процесса, а идти дальше, „ускорять процесс“, как выразился Ницше» — была подхвачена такими мыслителями, как Ник Ланд, как призыв к ускорению самого капитализма: к высвобождению финансовых потоков, технологий и рыночных сил до тех пор, пока система не рухнет под собственной тяжестью.

Однако внимательное чтение показывает, что Делёз и Гваттари не выступали за усиление капиталистических сил в целом. Вместо этого они призывали к усилению только декодирующих и детерриториализирующих функций капитала — сил, разрушающих старые иерархии, традиции и идентичности. Ключевой момент заключается в том, что, по их мнению, это должно произойти в ущерб другой, столь же важной функции капитализма: его постоянной реакционной практике перекодирования и ретерриториализации (восстановления новых иерархий для направления и контроля социальных потоков).

Таким образом, их «ускорение» — это стратегическое сопротивление, а не наивная вера в сам капитал. Они остро осознавали связанные с этим опасности: у каждого пути к бегству есть темный двойник, «параноидальный контр-беглец», который может привести к фашизму, микрофашизму и реакционной политике. Путь к бегству не является автоматически хорошим; это место ожесточенной борьбы. Цель никогда не состояла в том, чтобы просто «стать шизофреником», а в том, чтобы проанализировать и связать молекулярные потоки желаний для создания новой коллективной возможности. Их акселерационизм, если его вообще можно так назвать, является скорее диагностическим, чем нормативным: признание — в основе которого лежит и идея Маркса — того, что собственная динамика капитализма создает условия для его свержения, но эти условия необходимо активно использовать и перенаправлять.

Однако подобное также выявляет ограничения подхода Делеза и Гваттари. Они блестяще демонстрируют, что капитализму не удаётся полностью охватить социальное поле, и их концепция «линий бегства» остаётся одним из самых мощных способов осмысления политических инноваций. Но почему захват должен потерпеть неудачу? Их ответ в конечном итоге основывается на онтологии желания и становления: сама жизнь постоянно превосходит любой аппарат, стремящийся её организовать. Недостаточно объяснённым остаётся вопрос, почему любая попытка тотализации структурно обречена с самого начала. Если неполнота капитализма — это не просто следствие жизненной силы желания, но и конститутивная невозможность, присущая каждому символическому порядку, то необходима иная теоретическая основа. Именно здесь в игру вступают Лакан и Гегель.

Дополнение: тема бессознательного

Хотя Делёз и Гваттари правильно определяют неспособность аксиоматики тотализировать поле, они не дают полноценного структурного объяснения того, почему это так. Я утверждаю, что аксиоматика не может тотализировать поле, потому что поле конституируется субъектом бессознательного (Лакан). Субъект — это не субстанция или единый агент, а пробел в символическом порядке — недостаток, который принадлежит Реальному наслаждению (бессознательным способам получать удовольствие). Таким образом, с этой точки зрения неполнота системы является не онтологическим свойством потоков, а структурным эффектом несводимого разделения субъекта. Каждая попытка аксиоматизировать, тотализировать терпит неудачу из-за конституирующего слепого пятна субъекта. Субъект — это  то, что ускользает от захвата, одновременно постоянно подтверждая его.

Подобный взгляд превращает виталистский оптимизм Делеза и Гваттари в диалектическое пари. Если аксиома не может схлопнуться из-за бессознательного субъекта, то субъект является не просто жертвой детерминированной системы, но и самой меткой конститутивной неполноты системы, а следовательно, и точкой, в которой она становится уязвимой. Субъект может использовать этот пробел посредством акта ретроактивного именования – гегелевского Setzung der Voraussetzungen (ретроактивное полагание предпосылок).

Таким образом, разница заключается не в том, может ли капитализм тотализировать социальное поле — мы согласны, что не может, — а в том, почему эта невозможность есть. Для Делеза и Гваттари любой аппарат захвата неизбежно оставляет после себя избыток, поскольку сама реальность характеризуется становлением, множественностью и продуктивным желанием. Мой тезис иной. Невозможность тотализации носит не столько онтологический, сколько структурный характер. Любой символический порядок неизбежно терпит неудачу, поскольку он построен вокруг непримиримого разрыва субъекта. Поэтому капитализм избегает не просто избытка жизни над ее захватом, а конституирующей невозможности, которая пронизывает каждый порядок смысла изнутри. Именно разделение субъекта препятствует закрытию системы. Подобное представление приводит нас от виталистской надежды к политической стратегии. Субъект не просто чрезмерно детерминирован системой; это и есть внутренний разрыв системы. И именно с этой позиции становится возможным самый мощный акт: назвать систему неработоспособной и тем самым сделать ее таковой.

Это не два конкурирующих объяснения, действующих на одном уровне. Экономическое противоречие объясняет, почему капитализм неоднократно впадает в кризис: почему растет долг, почему растет его финансовая составляющая и почему для поддержания накопления требуются все более сложные и манипулятивные механизмы. Субъективное противоречие объясняет, почему ни одна стратегия управления кризисом (или его применения) никогда не сможет окончательно закрыть систему. Первое касается воспроизводства капитала; второе — невозможности тотализации. Это две стороны одной медали. Капитализм движется к кризису своей собственной экономической логикой, однако каждая попытка разрешить этот кризис сталкивается с конститутивным разрывом, создаваемым субъектом. Таким образом, система одновременно экономически нестабильна и структурно неполна.

Невозможное и акт именования

Современный капитализм превратился в гиперфинансиализированную систему, работающую на долгах, созданных из ничего и не подлежащих полному погашению, и зависящую от непрерывного расширения будущих требований к прибавочной стоимости. Это не сбой в работе, а наиболее явное проявление системы: финансовая экономика, где труд остается источником стоимости в марксистских терминах, но финансы все больше господствуют в обращении и управлении требованиями к стоимости, а аксиома пожирает саму себя. Внутренний предел – падение нормы прибыли – «управляется» посредством финансовой аксиомы создания долга и обращения кредита, но это управление лишь усилило противоречие, а не преодолело его. Система теперь неработоспособна: она не может поддерживать себя без постоянных кризисов и чрезвычайного положения, и она не может выйти из кризиса без все более авторитарных мер.

Таким образом, мы являемся свидетелями не просто очередного циклического кризиса, а истощения исторически специфической формы социального воспроизводства. В гегелевских терминах, это момент, когда «форма жизни состарилась», как он выразился в конце предисловия к «Философии права»: не конец истории, а точка, в которой существующий порядок больше не может воспроизводить себя, не противореча при этом своим собственным принципам. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы обозначить эту неработоспособность. Сказать: вот во что превратилось случайное взаимодействие; вот чем капитализм ретроспективно показывает себя с самого начала; это та бездна, из которой возник сам капитализм. Именование здесь — это не описание, а перформативный акт — ретроспективное постулирование новых предпосылок. Оно открывает пространство для будущего, которое еще не может быть полностью познано, но может быть увидено фрагментарно.

Современный капитализм выживает не потому, что он разрешил свои противоречия, а потому, что он стал чрезвычайно эффективен в управлении ими. Долг, финансовые махинации, экстренные меры и все более изощренные системы контроля не преодолевают внутренний предел системы; они откладывают ее последствия. То, что кажется стабильностью, на самом деле является непрерывным управлением нестабильностью. В результате формируется общественный порядок, который требует от индивидов бесконечной адаптации к условиям, которые сами становятся все более неустойчивыми.

Таким образом, политическая задача состоит не просто в том, чтобы осудить несправедливость капитализма, но и в том, чтобы выявить и сформулировать его растущую неработоспособность. Это означает отказ от утверждения, что каждый кризис — это всего лишь техническая проблема, ожидающая технического решения. Нехватка жилья, зависимость от долгов, стагнация заработной платы, коллапс государственных услуг и повсеместная нестабильность — это не отдельные неудачи. Это симптомы социального порядка, механизмы воспроизводства которого все больше отрываются от условий коллективной жизни.

Назвать эту ситуацию уже само по себе политический акт. Не потому, что слова волшебным образом преобразуют реальность, а потому, что любой общественный порядок зависит от самоназвания, благодаря которому он обретает символическую целостность. Капитализм существует отчасти потому, что его кризисы представляются как временные сбои в рамках рациональной системы. В тот момент, когда эти кризисы признаются проявлениями самой системы, открывается иной горизонт. Новые формы сотрудничества, институты, привычки и коллективные эксперименты перестают казаться утопическими и начинают восприниматься как исторически необходимые.

Здесь сходятся концепция Делеза и Гваттари про «линии бегства» и лакановско-гегелевское понятие акта. Линия бегства — это не индивидуальное бегство от общества, а коллективное производство практик, способов наслаждения и образов жизни, которые перестают воспроизводить логику существующего порядка. Акт — это момент, когда то, что ранее казалось невозможным, становится мыслимым и, следовательно, политически возможным. Будущее нельзя предсказать заранее. Его можно построить только посредством коллективных экспериментов, исходящих из простого утверждения: что нынешний порядок не является ни естественным, ни необходимым, а является случайным результатом исторического столкновения, которое при новых условиях может быть заменено другим.

PS