Абсурдно думать, что мы можем отказаться от масштабной стандартизации и вернуться к идиллическому и анархичному миру

Американский философ Си. Ти Нгуен, профессор Университета Юты, собирался написать очередную книгу о том, как Instagram (принадлежит META, запрещенной в РФ – прим. пер). взломал наш мозг, когда начал изучать рейтинги колледжей и университетов US News & World Report. «Это скучный справочник с рейтингами, который выходит раз в год. В нем нет диаграмм, нет приложения, но он весьма занимателен и меняет наши представления о мире». Затем он встретил администратора университета, который жаловался на студентов и их невнимательность, «и в то же время сокращал программы по журналистике, литературоведению и искусствознанию, потому что студенты не получали достаточно высокую зарплату в этих сферах в первый год после окончания учебы».

Администратор обвинил приложения в том, что они отвлекают внимание студентов, не осознавая, что его собственное внимание сосредоточено на показателях, не имеющих никакого отношения к образованию. Мы делегируем полномочия по определению того, что важно, машинам и процессам, чья истинная ценность заключается в упрощении реальности, чтобы мы могли её измерять, классифицировать и создавать сравнительные рейтинги. В книге «Счет» Нгуен называет это присвоением ценности.

Именно эта политика предшествовала появлению приложений. «Расцвет бухгалтерского учета и количественного обоснования восходит к XVIII веку, и он полностью изменил то, как власти определяли, какие государственные расходы оправданы, а какие нет», — объясняет он по Zoom из своего дома в Юте. В отличие от Дэвида Гребера или Джеймса К. Скотта, ученых, которые анализировали формулы упрощения реальности, которые изобретают власть имущие для управления ею, Нгуен не является аболиционистом. «До этой книги я был полностью убежден в правоте идеях Скотта. Я точно так же полагал, что проблема заключается в правилах, в четких системах оценки». Но он нашел место, предлагающее другой способ осмысления наших отношений с показателями, а именно игры. «Это идея о том, благодаря этим ограничениям возникает целый мир игр и экспериментов».

В вашей книге вы показываете, как простая и жесткая система правил может привести нас к переживанию открытости и трансцендентности. Удалось ли вам найти, какие именно механизмы ведут к освобождению?

Такие игры, как шахматы или «Цивилизация», заставляют весьма ограничивать ваше внимание, за чет того, что вам необходимо все рассчитать, не обращая внимания на окружающую обстановку. В отличие от них, ловля рыбы спиннингом, хотя и предполагает первоначально расчет, в конечном итоге требует обратного, а именно очень тонкого чутья к рассеянному и едва уловимому, тому, что требует невербального внимания ко всему, что вас окружает. Это такой настрой чувств, чтобы воспринимать и замечать вещи особым образом.

Шахматы сужают круг интересов, а рыбная ловля на удочку его расширяет?

Это противоположные процессы: в шахматах есть интуитивные моменты, но весь опыт применения мышления весьма узок от начала до конца. Рыбалка вначале тоже имеет некоторые ограничения, и её начальные ходы напоминают шахматные, но затем она открывается чему-то прямо противоположному: состоянию потока, подобно дзену, очень открытому и тонкому. Вы не концентрируетесь ни на чём конкретном, а позволяете своему сознанию открываться окружающему миру и начинаете воспринимать все эти мелкие детали на границе своего восприятия. В итоге вы приходите к совершенно другому результату.

Эта динамика напоминает мне серфинг, где ты 97% времени смотришь на горизонт, пока что-то не заставит гладкую поверхность воды привести в волнение, тогда все чувства обостряются, чтобы интерпретировать сигналы о том, когда и откуда приближается волна. Или когда в клубе или на фестивале электронной музыки диджей задает тебе определенный ритм, а затем разрушает его такими тонкими аномалиями, что это сводит тебя с ума. Все эти переживания связаны единой нитью. Чем-то, связанным с определенной частотой внимания.

В разговоре с другом, которого я познакомил с рыбалкой, а он еще и увлекается скалолазанием и сбором грибов, мы придумали термин для их описания: спорт внимания. Потому что это занятия, в которых ты добиваешься успеха, когда учишься развивать очень специфический и необычный способ концентрации внимания. Меня не удивляет, что музыка уносит меня в это странное и почти священное место, потому что я подхожу к нему без свода правил, но все это еще удивительнее.

Это зависит от музыки! Я люблю джаз, но именно электронная музыка вызывает мистические переживания, потому что она направляет ваше внимание в очень узкий коридор, а жесткость ее структуры позволяет трансцендентному проявиться через абсолютно неожиданные прерывания.

Одна из наиболее интересных вещей, лежащих в основе всего этого, — это взаимосвязь между жесткостью и красотой. Существует теория, что игра достигает своего наивысшего выражения, когда она полностью свободна от ограничений, но я не могу отделаться от мысли, что всё, от поэзии до игр, учит нас тому, что это не так. Мой друг Мэтт [Строль, автор книги «Почему можно любить плохие фильмы», где он великолепным образом защищает очень шаблонные фильмы, такие как вестерны и фильмы о боевых искусствах] говорит, что во многих авторских фильмах вы играете в невероятно открытом пространстве, с таким множеством возможностей, но в таких жанрах, как вестерны или фильмы о боевых искусствах, вы играете в пространстве, чьи условности крайне жесткие, и в итоге кайфом оказывается малейшее изменение, эта крошечная деталь, которая меняется. Немного другая раскадровка боя. Или то, что развязка боя происходит немного медленнее, чем вы ожидали. Или что финальный удар наносится внезапно и всего лишь немного быстрее. И это возможно только потому, что структура настолько жесткая, а ваши ожидания настолько четко определены, что эти небольшие вариации приобретают огромное значение. Я думаю, что ваши представления о боевых искусствах и красота электронной музыки, которую вы описываете, на самом деле очень, очень похожи.

Мы говорим об удивительных средствах, благодаря которым жесткая структура канализирует наше внимание, пока оно не пройдет через небольшое ушко, чтобы затем открыться вновь. Но когда институции сужают поле своего внимания, происходит обратное. Например, культурные исследования собирают и обрабатывают количественные данные, которые подсказывают властям, куда именно направлять ресурсы, чтобы культура могла процветать. Но ценность искусства по своей сути неосязаема и не поддается классификации. Теперь, когда ИИ может выполнять часть этой работы по сбору данных, что могут сделать исследователи, чтобы учесть больше качественных данных?

Ответ заключался бы в том, чтобы на основе механических сторон, которые используются для отправной точки, принимать более сложные и содержательные решения, включающие качественную информацию. Вопрос в том, почему мы сопротивляемся такому очевидному решению? Одно из объяснений, предложенное Теодором Портером [американским ученым, известным своими исследованиями в области статистики, количественных методов и социологии метрик], состоит в том, что когда бюрократы просто используют данные, они выходят за рамки личной ответственности. Но когда они включают собственное суждение в процесс принятия решений, они внезапно становятся ответственными за последствия. Другое объяснение Портера более глубокое и связано с тем, насколько количественные данные предназначены для быстрой передачи. Поэтому они в конечном итоге становятся основной моделью мышления крупных учреждений.

Как это изменить?

Для анализа данных и последующего внесения дополнительных требуется один человек или небольшая группа людей, которые выносят качественную оценку. Это происходит постоянно. В образовании, когда ученик находится на грани между двумя оценками, в медицине, когда непонятен диагноз, или есть проблемы с моральным обоснованием конкретного поступка, в таких случаях необходимо достаточно подробно и тонко обсудить с другими людьми дальнейшие действия. Но на самых высоких уровнях ситуация иная. Я уже дал вам два объяснения этому. Третье, которое я объясняю в книге, я называю крахом ценностей. Это происходит, когда учреждения поощряют людей, готовых игнорировать общую картину.

Вы утверждаете, что то, что данные делают для нас, неотделимо от того, что они делают с нами. В этом вы расходитесь с Джеймсом К. Скоттом.

Все негативные свойства данных неотделимы от всего того хорошего, что они нам приносят. Мы можем представить себе утопию в духе Скотта, где мы бросаем все и уезжаем жить в какое-то счастливое место. Перспектива, которую открывает Портер, гораздо более пугающая, потому что она говорит нам, что мы не можем отделить то, что любим, от проблем, которые они приносят. Нам приходится жить в этом напряженном пространстве, и я нахожу эту идею очень убедительной.

Поль Вирилио объяснил, что с изобретением корабля возникло и кораблекрушение.

Рейчел Фрейзер, моя дорогая подруга и выдающийся философ, сказала мне, что самая большая проблема моей книги заключалась в том, что я не в полной мере осознал, насколько все игры, которые я люблю, и та радость, которую я получаю благодаря им, зависят от современного мира стандартизации. Без неё не было бы ни ролевых игр, ни настольных игр, ни людей, которые бы ими торговали. Всё это стало возможным благодаря специализации и технологиям, которые ее поддерживают. И я думаю, что это в высшей степени правда. Я думаю, что точка зрения Портера глубже, чем точка зрения Скотта: мы оказались в ситуации, из которой не можем выбраться, где масштабная стандартизация порождает невероятные вещи и одновременно огромные проблемы. Абсурдно думать, что мы можем отказаться от всего этого и вернуться в идиллический, анархичный, мелкомасштабный мир. Мы должны жить в этом мире и понять, как сделать его лучше.

Этот дуализм очень актуален в эпоху искусственного интеллекта, который преподносится в качестве инструмента, который поможет нам решить в том числе проблему климатического кризиса, способствовать развитию демократии и решать другие проблемы, но используется именно для подсчета, классификации, определения местоположения, слежки и посадки людей в тюрьму в США, Газе и Иране. Можем ли мы противостоять всему этому, не отказываясь от преимуществ, которые также предоставляют нам эти инструменты?

Мне нечего добавить к тому, что уже многие сказали об ИИ: возможно, важнее обеспечить распределение контроля над ресурсом среди населения, чем непосредственно с ним бороться. Но я также сталкивался с довольно любопытными, несколько необычными способами его использования. Они нисколько не изменят мою позицию по поводу ужасающих способов слежки, о которых вы говорите, но я начал замечать, что некоторые люди используют ИИ в своих играх способами, которые противоречат моим опасениям. Например, тонкая настройка причудливых неигровых персонажей и создание их личностей в виртуальной реальности. А потом я читал эту замечательную книгу, «Dilla Time».

Это биография Джеймса Девитта Янси, известного как Джей Дилла.

Да, но это также история о драм-машинах и электронной музыке. Она рассказывает о том, как, когда электронная музыка только появилась, все говорили: «Это убьет музыку. Эта автоматизация уничтожит все ее прекрасное». И они были совершенно неправы. Они нашли способ использовать эту технологию для создания чего-то необыкновенного.

Я не хочу ничего преуменьшать: все опасения по поводу капитализма, вооруженного ИИ, и слежки с использованием ИИ реальны и оправданы. Но есть и что-то странное, если посмотреть на историю искусства: в каком-то смысле это история технологического оптимизма. На каждом этапе истории искусства появляется новая технология — фотография, кино, драм-машины — и люди говорят: «Это убьет искусство». Пока что все эти люди ошибались.

El Pais