ИИ учит нас тому, что фотография всегда жульничала

На улице Рока Умберта на Фабрике искусств Гранольерс висит большого формата фотография советского космонавта, охраняющего железную дверь, покрашенную в красный и серый цвета. Это Иван Источников, призрак космонавта, исчезнувшего где-то здесь в 1968 году, в разгар космической гонки, согласно восстановленной исчерпывающей документации ... и ложной. На самом деле Иван Источников - одно из многих альтер-эго фотографа Жоана Фонткуберты (Барселона, 1955), фотография, на которой он изображен, является фотомонтажом из проекта «Спутник», получившего Национальную премию в области фотографии в 1998 году, и то, что теперь перед нами – не остатки гостайны, а вход в его лабораторию. Улыбающийся в скафандре головорез Источников радушно встречает нас во вселенной Фонткуберты. «Уроки вещей» можно было бы назвать еще одним входом в этот мир. Приглашением со стороны космонавта осознать противоречие, которое существует между изображением как свидетельством и изображением как критическим жестом, и а также перейти от фотографии, которая раскрывает, к фотографии, которая восстает.

Ваша новая книга «Уроки вещей» - что это? Это сборник навязчивых идей и призраков, которые внимательно следили за вашей художественной практикой: фальшивки, монстры, цензура и т.д. В предисловии же говорится, что это эссе о селфи...

Поль Валери сказал, что за каждой работой и всякой теорией стоят фрагменты автобиографии, и я не стану прятаться: все, что я делаю, связано с моим окружением, с моей историей, с моей биографией. Эти призраки и эти навязчивые идеи - это способ ходить по кругу вокруг того, что составляет единую концептуальную тему. Возможно, есть разные оттенки, различные точки зрения, но ядро всегда имеет тенденцию оставаться одним и тем же, что в моем случае можно было бы определить как попытку найти форму для мысли с помощью образа.

Подобное использование навязчивых идей и фантазий — не более чем повод для совместного с читателем размышления о новом визуальном порядке, который сегодня стал модным. Вы говорите, что фотография наконец-то «вышла из тени». Что вы имеете в виду?

Фотография официально родилась в 1826 году, в этом году мы будем отмечать двухсотлетие. Ее появление было вызвано рядом факторов - исторических, культурных, политических и экономических, которые необходимо принимать во внимание. Все начинает складываться с эпохи Просвещения, века света, когда рациональность накладывается на мракобесие и на догмы, и когда наконец удается объяснить мир средствами эмпирического знания. Мысль эпохи Просвещения является зародышем того, что к XIX веку на фоне Промышленной революции приведет к появлению позитивизма в философии, натурализма в литературе и реализма в живописи. Все это породило потребность в описательной строгости и в сохранении визуальной информации — целой системы ценностей и визуальности, отражением которой стала фотография, своего рода ортопедической опорой. На этом фоне фотография была вынуждена отстаивать эти ценности, поэтому на протяжении двух столетий считалось, что объективность действительно является частью её сущности, а её историческая миссия заключается в выполнении документальной функции.

…?

Но сегодня фотография, действительно, выходит из тени, поскольку становится ясно, что её сущность может заключаться во многом другом и что она не обязательно должна ограничиваться буквальным воспроизведение реальности, свидетельством, но может также быть коммуникацией и вымыслом, интерпретацией и визуальным мышлением, метафорой и критическим приёмом. Фотография не обязательно должна ограничиваться фиксацией мира; она может создавать вымысел, она может создавать миры. Сегодня фотография уже не является просто посредником между нами и реальностью, но создает реальность, в которой производится большая часть нашего опыта. Экраны — это новые окна в мир, а изображение на экране позволяет нам работать, общаться, учиться, творить, путешествовать, развлекаться, играть, смотреть, потреблять, оставлять всевозможные следы на карте нашего путешествия... Поэтому я считаю, что сегодня фотография может открыться для гораздо более свободных, гораздо более творческих, гораздо более обширных областей и не обязательно ограничиваться диктатом того, что ей навязывали исторические обстоятельства.

Вы считаете, что нам повезло с появлением изображений, созданных с помощью искусственного интеллекта, потому что они заставляют нас сомневаться. Перешли ли мы от «смотреть, чтобы верить» к «смотреть, чтобы сомневаться»?

Весьма реалистичные изображения, созданные с помощью генеративного ИИ, открывают нам глаза: вдруг мы осознаем, что та наивность, с которой мы доверяли достоверности фотографии, была иллюзией, культурным конструктом. Мы были убеждены, что фотография — это точная копия реальности, а теперь понимаем, что фотография — или то, что выглядит точно так же, как фотографии, — может обманывать нас. Урок заключается в том, что нас всегда обманывали, но до сих пор мы этого не осознавали, и этот факт разочаровывает нас и вызывает состоянии неуверенности и подозрительности. Я считаю, что всякое сомнение носит позитивный характер; оно побуждает нас к более глубокому размышлению, к большей осторожности и критичности при восприятии информации, передаваемой через изображения. В условиях этой неопределённости очень важно сохранять определённую настороженность, дистанцию и паузу.

Мы сталкиваемся с новым визуальным порядком, который изменил правила игры. Как вы к этому относитесь?

У меня подобное вызывает чувство среднее между эйфорией и паникой. Все более заметная роль генеративного искусственного интеллекта ставит под сомнение абсолютно всё. Все темы, которые меня интересуют — память, правда, идентичность, язык, восприятие… — всё это меняется. Но я нахожу это захватывающим, потому что на этой «ничейной земле» между эйфорией и паникой открывается целое пространство для творческой рефлексивной работы.

Есть риск игнорирования этой новой визуальной экосистемы?

То, что происходит сейчас, в десять раз превосходит то, что произошло в 1839 году, когда фотографию показали широкой публике. В то время сфера визуального искусства принадлежала художникам и рисовальщикам, и вдруг появился новый способ создания изображений, который воспринимался как угроза. Это вызвало отторжение, потому что художникам внезапно пришлось делить «пирог» графического производства с какими-то самозванцами. Следует помнить, что фотографов изгоняли из художественных салонов и что были такие влиятельные писатели, как Бодлер, которые оправдывали подобное, утверждая, что фотография станет великолепным подспорьем для науки и промышленности, но никогда не сможет претендовать на создание высокодуховных художественных произведений, подобных тем, что создают художники. История пошла своим путем, и сегодня никто не оспаривает вклад, который фотография внесла в современную художественную культуру. Но теперь именно фотографы опасаются, что реализм ИИ перевернет сложившиеся методы создания изображений, и аргументы повторяются все те же снова и снова: что если ИИ — продукт машины, то создаваемые им изображения не являются творчеством, что они не являются ни настоящими фотографиями, неспособны нести в себе какие-либо авторские ценности в том понимании, в каком мы их воспринимали до сих пор, и так далее. Эти аргументы рождены страхом и мешают нам увидеть то, что происходит на самом деле, а именно — падение метеорита, полностью перевернувшего иконосферу, в которой мы так уютно себя чувствовали. Подобная оборона — это способ применить «прием страуса»: зарыть голову в песок и отказаться видеть происходящее, отказаться осознать, что всё изменилось.

И что же делать?

Разумнее всего — изучить, как работает эта новая технология, чтобы либо включить её в наш творческий арсенал, либо отвергнуть, но исходя из знаний, а не из невежества и страха. Я не пытаюсь наивно защищать искусственный интеллект. Я считаю, что у него есть как плюсы, так и минусы, и что необходимо учитывать целый комплекс политических, экономических, социальных и культурных факторов. Каждое крупное изобретение или технологический прорыв всегда сопряжен с опасностями, но когда речь идет о свершившемся факте, от которого нет пути назад, когда ИИ уже здесь и останется с нами навсегда, разумнее всего стремиться к его глубокому пониманию — хотя бы для того, чтобы иметь возможность противостоять ему, если в этом возникнет необходимость.

Вы часто шутите в книге. Например, утверждаете, что будущие «бегущие по лезвию» смогут отличать фотографии от изображений, сгенерированных искусственным интеллектом.

Фильм Ридли Скотта рассказывает о роботах — репликантах — настолько совершенных, что их практически невозможно отличить от людей, и только специальные детективы, известные как «бегущие по лезвию», способны их выявлять. Чтобы отличить человека от робота, они применяют специальный тест, пародирующий знаменитый тест Тьюринга. Я полагаю, что к изображениям, созданным искусственным интеллектом, мы будем применять аналогичный тест. Появятся «фото-бегущие-по-лезвию», которые с помощью методов криминалистики смогут определить, были ли фотографии сделаны камерой или же возникли в скрытом пространстве алгоритмов.

Хотя мы, возможно, и не всегда способны отличить продукт алгоритмов, вас не особо интересует маркировка изображений. Имеет ли для вас большее значение, как была создана фотография, чем то, что она выражает?

Здесь возникает вопрос терминологии с онтологическим или семиотическим подтекстом, касающийся дифференциации визуальных знаков по категориям в зависимости от системы их производства. Разница между гиперреалистичной картиной, фотографией и фотореалистичным алгоритмическим изображением заключается в процессе создания, но все они могут оказывать одинаковое воздействие на зрителя. Нас должно интересовать, как это используется и какое влияние оказывает на нас. Если мы примем более антропологическую, социологическую и политическую перспективу — а именно это меня и интересует, — то на первый план должно выйти управление смыслом, а не техника.

ИИ не только заставляет нас переосмыслить то, что мы понимаем под фотографией, но и, неизбежно, такие понятия, как авторство. Можем ли мы и дальше говорить об авторстве так, как мы это делаем сейчас?

Статус автора, в том виде, в каком мы его знаем, — это принцип, возникший вместе с капитализмом и основанный на концепции собственности. Это социальный договор, имеющий как моральное, так и экономическое измерение, который можно было бы сформулировать иначе. Например, срок действия авторского права истекает через 70 лет после смерти автора. Почему именно 70 лет? Почему не 15? Почему не 200? Почему не «никогда»? Все это — правовые конвенции, которые данное общество навязывает самому себе для установления правил, но они могли бы быть совершенно иными. Ясно одно: в эпоху интернета, искусственного интеллекта и целого ряда технологий, обладающих огромным потенциалом для создания и обмена контентом, нам, возможно, следует пересмотреть все эти представления в поисках нового баланса между вознаграждением за творческий труд и максимальным доступом к культурным продуктам.

Автор умрет?

Я не думаю, что автор умрет, но, возможно, нам нужно лишить его сакрального значения. Нам нужно спустить его с алтаря, на котором оно находится, и понять, что всякое творчество неизбежно является результатом коллективного процесса, в котором участвуют многие факторы. Художник может быть его катализатором, но по сути он всего лишь перерабатывает магму драгоценных минералов, которые уже находятся вокруг него и были ему даны. Ни один художник не создает ничего из пустоты; за этим всегда стоит какая-то история и культурный контекст. Каждый образ обязан тем, что было до него. Возможно, нам следует оставаться в определенном смысле скромными. И в определенном смысле щедрыми, ведь мы действительно создаём произведения, да, но создаём их, чтобы служить обществу. Одним словом, я не хочу казаться наивным; я понимаю, что теория — это одно, а реальность — другое, но я настаиваю на том, что авторство необходимо переосмыслить и применять это понятие с учётом современных подходов.

В книге одна из глав посвящена цензуре. Например, в ней рассматривается концепция «цензуры путем перенасыщения», предложенная исследовательницей Маргарет Э. Робертс. Именно такой вид цензуры преобладает сегодня в эпоху цифровых технологий?

Существует множество форм цензуры, но «цензура флуда» — это типично постфотографическое явление, поскольку она основана именно на лавине данных, изображений и информации, перенасыщающей нас до такой степени, что мы задыхаемся. Это совсем новый способ лишить определенную аудиторию доступа к информации, считающейся конфиденциальной. До сих пор существовала цензура, основанная непосредственно на запрете. Напротив, эта «цензура перенасыщения» представляет себя как прозрачная и демократическая, хотя на самом деле она приводит к тому же результату — препятствует доступу к определенным данным. Но давайте посмотрим, как развивались другие формы цензуры. Например, существует «изображение-заслон» — изображение, которое создается и распространяется с целью предотвратить распространение других изображений. Примером может служить знаменитая фотография ситуационного центра в Белом доме, где президент Обама, Хиллари Клинтон и ряд представителей военного и политического руководства США смотрят на экран, на котором, как предполагается, они в режиме реального времени наблюдают за ликвидацией бен Ладена. Мы видим несколько узнаваемых фигур, но нам не дают увидеть то, на что они смотрят. Таким образом, мы становимся свидетелями управления политикой просмотра, которая определяет, кто что видит, то есть то, что мы имеем право видеть.

В книге вы рассматриваете, как изображения конструируют мир, и также утверждаете, что изображения, созданные с помощью ИИ, могут заново изобрести мир, но мне интересно: как изображения, созданные с помощью непрозрачных алгоритмов, обученных транснациональными корпорациями, преследующими конкретные и зачастую неясные интересы, могут заново изобрести мир?

В рамках своего творческого процесса я могу программировать алгоритмы, обучать их, а затем применять при работе над проектами. Но когда мы говорим об ИИ, мы, как правило, думаем исключительно о крупных системах, доступных каждому и ставших незаменимым инструментом во всех сферах. Это заставляет нас осознать, что мы живем в новой геополитической ситуации, в которой понятие национального государства теряет свое господствующее значение перед лицом появления всемогущих глобальных корпораций, именно они определяют курс мировой политики и экономики. Эти компании стали гораздо более влиятельными в принятии решений, чем сами государственные власти. Именно по этой причине я считаю, что власти, осознающие подобный вызов, не должны допускать, чтобы столь мощные ресурсы оставались частной монополией, а рассматривать их как стратегические общественные услуги, такие как оборона, транспорт или энергетика. Поэтому необходимо инвестировать в разработку наших собственных алгоритмов, управление которыми осуществлялось бы на основе публичного и демократического управления. А пока это невозможно, применение ИИ должно регулироваться. Не знаю, насколько это утопично, но я считаю, что именно это должно стать главной темой дискуссии о нашем ближайшем будущем.

El Pais