В издательской индустрии наблюдается всплеск мемуарного жанра, и в этом виноваты представители поколения бумеров. Они хотят поразмышлять о своей жизни и описать исчезнувший мир своей молодости, прежде чем сами исчезнут с лица земли. Это всплеск предложения, а не всплеск спроса.
Читатели скептически относятся к тому, что бумерам есть что сказать. Но если мемуары какого-либо представителя этого поколения и заслуживают внимания, то это мемуары Фрэнсиса Фукуямы.
Он родился в 1952 году в семье японских иммигрантов первого и второго поколений, а прославился благодаря статье 1989 года «Конец истории?», став одним из самых известных в мире публичных интеллектуалов. Его мемуары «В царстве последнего человека» позиционируются как интеллектуальная автобиография, которая также является апологией его самого известного тезиса. Книга соответствует сразу нескольким критериям жанра мемуаров. Фукуяма описывает происхождение своей семьи, детство, образование и свои первые профессиональные должности в корпорации RAND, ЦРУ и Государственном департаменте до публикации своей знаменитой статьи. Он размышляет о своих персональных хобби (он увлекается программированием и плотницким делом). Он вспоминает о своих интеллектуальных влияниях: Лео Штраусе и его ученике Аллане Блуме, социологе Сеймуре Мартине Липсете и политологе Сэмюэле Хантингтоне. Скромный и немногословный в отношении своих политических связей, Фукуяма развлекает читателей забавными анекдотами об аудиенции у Муаммара Каддафи и личной дружбе с высокопоставленным чиновником из китайского правительства. Он также объясняет, почему, как и большинство представителей его поколения, со временем он стал менее консервативным.
Однако эта книга на самом деле совсем не мемуары. Через несколько страниц, когда Фукуяма рассказывает историю своей семьи в Америке, он резко отходит от разговоров о родственниках, интернированных во время Второй мировой войны, и заявляет, что «в 2025 году США вернулись к жестокому обращению с людьми — на этот раз с теми, кого подозревали в нелегальной миграции». Большая часть книги построена на этом принципе. Через каждые несколько страниц Фукуяма связывает старую историю, учителя или усвоенный урок с каким-либо предосудительным недавним поступком Дональда Трампа или его союзников. Книга начинается со второй инаугурации Трампа, представляя его как фигуру мировой истории, разрушающую послевоенный либеральный порядок. Она заканчивается призывом ответить на вызов, который христианские националисты и «старые боги» бросают либерализму. В основе книги «В царстве последнего человека» лежит попытка Фукуямы объяснить успех зарождающихся политических движений, особенно движения Трампа, которые отвергают консенсус, в формировании которого он сам принимал участие в юности. И он отказывается признать тот факт, что многие из его интеллектуальных ходов отражают изменения как раз в тех движениях, которые он презирает.
Фукуяму часто обвиняют в триумфализме времен холодной войны, но его аргумент о «конце истории» был более тонким. По его мнению, либеральная демократия — это идеология, которая принесла экономический и научный прогресс, удовлетворила наши материальные потребности и стремилась к взаимному и равноправному признанию всех всеми. Но это не радостная картина. Это мир, населенный «последним человеком» Фридриха Ницше: типом человека, который утверждает, что обрел счастье, но с непониманием моргает при виде роста человеческих возможностей. Последние люди, порожденные победой либеральной демократии, по сути, лишены желаний: «Все хотят одного и того же; все стали одинаковы», — писал Ницше. «„Прежде весь мир был безумен“, — говорит самый тонкий из них, и они моргают». Столкновение с подобным оцепенением вызывает негодование у людей с великими помыслами. Как утверждал Фукуяма в своей оригинальной статье, «если большая часть мира, в котором они живут, характеризуется мирной и процветающей либеральной демократией, то они будут бороться и против этого мира и процветания, и против демократии».
С 2016 года это разграничение между защитниками либеральной демократии, с одной стороны, и повстанцами, с другой, используется для объяснения побед правых. В лучшем случае, оно способствовало сочувственному отношению к повстанцам, заставляя защитников демократического мира переосмыслить свои собственные «слепые пятна». Но это разграничение также часто вырождалось в карикатуру, в которой любители свободы противопоставляются любителям фашизма. Чтобы оставаться актуальными, в этой индустрии постоянно меняются антагонисты. Вчера это были католические ученые; сегодня — технологические предприниматели родом из ЮАР.
Фукуяма часто пишет в подобном стиле, но интуитивно понимает его ограничения. Прежде всего, он представляет либеральную демократию как определенную совокупность представлений, с которыми нужно либо соглашаться, либо против них восставать. Но либеральная демократия — это идеология в движении, и собственные размышления Фукуямы о его меняющихся взглядах за последние несколько десятилетий это подтверждают. Еще задолго до того, как Трамп спустился по золотому эскалатору, несовершенство старого консенсуса побудило Фукуяму пересмотреть свои позиции. В книге «В царстве последнего человека» объясняется, почему тот вид консервативного либерализма, который когда-то исповедовал Фукуяма, потерпел неудачу. В ней выявляются те же проблемы либеральных институтов, которые волнуют постлибералов как слева, так и справа.
Хотя подобное и стало предметом сожаления для старого Фукуямы, в молодости он был убежденным консерватором в духе 1980-х годов. В книжной версии статьи «Конец истории и последний человек» он подчеркивал значение ограничения государственной власти и независимого гражданского общества. Его книга 1999 года «Великий разрыв: человеческая природа и восстановление социального порядка» была неоконсервативным произведением в традициях Ирвинга Кристола, одобрявшим траекторию развития Америки до конца 1960-х годов, а затем бьющим тревогу по поводу страны, которая сбивалась с курса вместе с ростом преступности и сексуальной революцией. Фукуяма теперь подчеркивал значение сильного государства, обеспечивающего соблюдение закона и поддерживающего общественные ценности, даже дистанцируясь от христианских религиозных консерваторов. Его книга 2002 года «Наше постчеловеческое будущее» была в том же духе. Он защищал естественные права и приписывал западной концепции равенства установление ограничений на технологическую самомодификацию человека. Как и Кристол, Фукуяма был вдвойне сторонником капитализма. Он верил в свободный рынок, но лишь до определённой степени, критикуя либертарианство и чрезмерный индивидуализм.
К этой совокупности господствующих американских консервативных взглядов добавился либеральный универсализм Фукуямы. Он, как и другие неоконсерваторы, был уверен в заразительной силе либеральных идей, способных распространиться по всему миру. Что же поколебало эту уверенность? Ответ Фукуямы тот же, что и у многих представителей правого крыла, поддерживающих Трампа: Ирак. Неспособность Соединенных Штатов принести мир, процветание и либеральную демократию на Ближний Восток стала катализатором его интеллектуального сдвига.
Ирак, безусловно, выявил недостаток предположения о всеобщем характере либеральной демократии, что привело к распространению расхожих мнений о неспособности Америки распространить либеральную демократию военной силой. Но есть и более сложные уроки. Для прогрессистов эпохи Обамы Ирак показал, что для построения государства прежде всего необходимо демократическое гражданское общество. Партнерство между Госдепартаментом и технологическими платформами, заключили они, может достичь этого через интернет, способствуя либерально-демократическим переменам, которые не под силу осуществить силами на местах. Этот «урок» Ирака во многом лег в основу стратегий «цветной революции» и «арабской весны», имевших важное значение в 2010-х годах.
Но Фукуяма пошел другим путем. Как он объясняет, «вторжения в Ирак и Афганистан вызвали серьезный сдвиг в моих собственных интеллектуальных интересах и исследованиях», заставив меня больше интересоваться государством. Для Фукуямы катастрофа в Ираке стала возможной из-за поверхностных предположений о том, как создать функционирующие государственные институты. Прежде всего, это было следствием неспособности серьезно задуматься о том, что именно государство может делать хорошо. В этом отношении Фукуяма считал себя противником старого консервативно-либерального консенсуса. Американцы долгое время считали государство «жутким монстром» и боролись за то, как «в первую очередь ограничить власть государства, а не как укреплять власть». Такое отношение, заключил он, гарантировало провал Ирака. «Государство может быть препятствием для роста», — понял Фукуяма, — «но оно также выполняет важнейшие функции по созданию и обеспечению соблюдения правил, в соответствии с которыми действуют частные компании». Такое отношение, подходящее для критики плановой экономики середины XX века, мешало современным американцам решать свои проблемы. Им нужно было забыть свои послевоенные хайековские пристрастия и задуматься о том, как эффективно управлять страной.
Интерес Фукуямы к государству после 2003 года также заставил его изменить свои взгляды на то, что происходило с мировой экономикой в 1990-х годах. Он открыл для себя критиков неолиберализма, что бросило вызов другому консервативному догмату эпохи Буша, который учил, что «революция Рейгана», продолженная Клинтоном, открыла новую эру глобального экономического процветания и стабильности, побудив государство не вмешиваться. Вместо этого Фукуяма стал объяснять повторяющиеся финансовые кризисы, от кризисов начала 1990-х годов в Мексике до великого финансового кризиса 2008 года, слабостью государства, а не чрезмерным государственным вмешательством. Он также объяснил успех восточноазиатских «тигров» их промышленной политикой и протекционизмом в отношении молодых отраслей промышленности, чему способствовало сильное государство. Страны, не обладающие таким государственным потенциалом, не могли реализовать подобную стратегию и переходили от одного кризиса к другому. Дерегулирование и приватизация были менее важны, чем сохранение государства, способного защищать стратегические отрасли и стимулировать экономический рост. Фукуяма считает, что именно доклад Всемирного банка о мировом развитии 1997 года, в котором повестка дня банка сместилась в сторону вопросов борьбы с коррупцией и управления — вопросов эффективного функционирования государства — заложил интеллектуальную основу для его последующего изменения курса. Короче говоря, Фукуяма предложил сдвиг парадигмы в политологии и политической экономии, отход от антигосударственного консенсуса послевоенного либерализма.
Этот сдвиг парадигмы свидетельствует о том, что даже в 1989 году либеральная демократия уже находилась в кризисе. Представление о стабильной идеологии, приносящей процветание, уже тогда вводило в заблуждение, поскольку принятие неолиберализма либеральными демократиями способствовало глобальной экономической нестабильности и не приносило результатов. Эксперты Всемирного банка и других организаций были осведомлены о проблемах и призывали власти стран принять новый курс. Задолго до великого финансового кризиса консенсус уже начал распадаться.
Антинеолиберальная ориентация Фукуямы после 2003 года тесно перекликается с тем, как постлибералы левого и правого крыла, от Мориса Гласмана до Патрика Денена, объясняют провал либерализма конца XX века. И хотя Фукуяма рассматривал свои антинеолиберальные взгляды как сближение с прогрессизмом, призывы к укреплению государства и промышленного протекционизма отнюдь не были уникальными для левых даже в 1980-х и 90-х годах. Они перекликаются с выводами других правых диссидентов, которые отвергли антигосударственность, придя к заключению, что свободная торговля — избирательный протекционизм, защищающий интеллектуальную собственность и финансовый сектор, но отменяющий контроль над импортом в обрабатывающей промышленности и других стратегических секторах — не смогла обеспечить устойчивость экономической модели. По мнению Фукуямы, именно критики неолиберализма, а не консервативные либералы, лучше всего объясняют, что пошло не так с либерализмом в 1990-х годах. Это утверждение вызывает один из самых острых расколов между старыми и новыми правыми. Но диагноз Фукуямы ставит его в один ряд с новыми.
Здесь виден второй сдвиг, который также отражает постлиберальные тенденции. В статье о конце истории и последующих работах Фукуяма принял теорию «легитимации» либеральной демократии, согласно которой она хороша благодаря результатам, которые она приносит, а не благодаря процедурам, которым она следует. Либеральная демократия победила коммунизм, потому что она производила товары народного потребления и внедряла технологические инновации, которые коммунизм не мог; он назвал это «победой видеомагнитофона». Защита Фукуямой либеральной демократии как идеологии, успокаивающей бурную борьбу за признание, — это легитимирующая философская оболочка, скрывающая более прагматичный импульс. Экономический рост — вот истинный источник легитимности либеральной демократии. По мере того, как Фукуяма развивал свои идеи в 2000-х годах, он пришел к выводу, что сильное государство является лучшим гарантом роста. Это означало сильное административное государство. С тех пор Фукуяма не встречал бюрократию, которая бы ему не нравилась.
Легитимность, основанная на результатах деятельности, противоречит консервативному либерализму, который можно обвинить в «фетишизации процедур» — термине Фукуямы, обозначающем один из недостатков либерализма. Благочестивые рассуждения о парламентских или сенатских процедурах, представительном правительстве и системе сдержек и противовесов, заложенной отцами-основателями, не могут гарантировать экономический продукт, необходимый для обеспечения легитимности государства. Тем не менее, легитимность, основанная на результатах деятельности, подвергалась широкой критике как отказ от демократии. Если результаты важнее процесса, то монарх — или технократическая элита, или каста судей — могли бы обеспечить наилучшие результаты. Легитимность, основанная на результатах деятельности, оправдывает делегирование избранными властями большей власти органам, изолированным от отчета перед обществом, под обещание, что они гарантируют рост. Это была одна из важнейших революций в государственном управлении конца XX века, и реакция на нее подпитывала популизм в Европе, Великобритании, Канаде и США. Левые и правые популисты придерживаются реставрационистской позиции, протестуя против того, что неизбранные бюрократы и судьи действуют как законодатели и заменяют демократически избранных представителей. Тем не менее, протесты со временем угасли. Ранняя ставка Фукуямы на легитимность за счет результатов в 1989 году, похоже, отражает формирующийся постдемократический ландшафт XXI века. Избиратели в целом смирились с передачей власти неизбранным бюрократам, если последние обеспечивали существенные улучшения.
Наблюдения Фукуямы снова совпадают со взглядами левых и правых постлибералов. В отличие от популистских политических движений, которые, как часто говорят, они представляют, постлибералы годами утверждали, что возвращение к представительному правлению уже невозможно. Мэдисоновский либерализм устарел. Задача правящей партии сейчас состоит в том, чтобы понять, как добиться положительных результатов в новых условиях. Наиболее очевидная стратегия — работать в рамках административного государства и укреплять исполнительную власть.
Но неэффективность американской политический системы препятствует подобному. Фукуяма описывает американскую систему как «ветократию». Его критика восходит к временам Обамы, когда прогрессисты были разочарованы тем, что контролируемый республиканцами Конгресс блокировал масштабные инициативы Белого дома. Но с 2016 года аналогичная критика появилась и среди американских правых. Даже когда республиканцы контролируют президента и Конгресс, они по-прежнему не могут принять ничего существенного, кроме бюджетного согласования. Консервативные либералы отвечают восхвалением сенатских процедур, от обструкции до предоставления полномочий парламентскому советнику. Избиратели обеих партий остаются равнодушными.
Диагнозы Фукуямы, подробно изложенные в его других книгах, весьма спорны. Но «В царстве последнего человека» раскрывается ранее неразрешенное противоречие в его творчестве. Одна сторона его мысли утверждает, что с 1980-х годов либеральным и демократическим государствам приходилось, порой радикально, корректировать свои государственные институты и экономику для разрешения кризисов легитимности. Другая сторона утверждает, что с 1980-х годов идеология «либеральной демократии» остается победоносной, неизменной и неоспоримой, за исключением случаев, когда ее оспаривают недовольные неблагодарные.
Эта решимость цепляться за старый источник воображаемой стабильности выдает оттенок отчаянного стремления удержаться за исчезающие причины уверенности конца 1980-х годов. Как и во многих мемуарах, ностальгия и близорукость идут рука об руку.
Фукуяма утверждает, что мы знаем, что либеральные демократии по-прежнему процветают, потому что «каждый год десятки, если не сотни тысяч людей совершают опасное и дорогостоящее путешествие… ради привилегии жить в Северной Америке или Европе». Он сравнивает это перемещение людей с миграцией времен холодной войны, исходящей из-за «железного занавеса». Он, кажется, не способен оценить причины массовой миграции совершенно другой эпохи, когда Запад импортирует людей самых разных вероисповеданий и культурной идентичности, для которых «либеральная демократия» означает легкий доступ к социальному обеспечению и женщинам.
В эпоху Трампа Америка потеряла свою репутацию, и Фукуяма с надеждой обращается к проекту, запущенному в период ослабления Советского Союза, — Европейскому союзу, — как к арсеналу либерально-демократических достижений, в котором, по его словам, «сбылись надежды на мира и процветание». Неважно, что ЕС является соучастником войны с великой державой, Европейская комиссия обеспечила ЕС статус стороннего наблюдателя революции в области искусственного интеллекта, в Германии происходит второй «китайский шок» деиндустриализации, а уровень жизни на континенте стремительно падает. Но у Фукуямы есть простой ответ на такой провал в легитимности результатов: он винит популистов. «Китай пригласили в Европу, — говорит он, — чтобы показать свое пренебрежение к существующим элитам». Наконец, мы знаем, что во всем виновата антисистемный политик Ангела Меркель, это она пошла на сделку с Китаем.
Однако главный недостаток книги «В царстве последнего человека» заключается в неспособности Фукуямы понять политические изменения, которые трансформируют его собственный прогрессистский лагерь. В конце книги Фукуяма обвиняет пропалестинских протестующих, вышедших на улицы после 7 октября 2023 года, в своего рода лицемерии, на том основании, что «они не были так же возмущены положением украинцев, осажденных Россией, или жертвами гражданской войны в Судане». Как следует из этой трактовки, он рассматривает протесты как нечто сродни гуманитарным студенческим протестам 1970-х или 80-х годов. Он не понимает, почему израильско-палестинский конфликт стал ключевой драмой в западной политике: как он укрепляет идеологическую концепцию угнетателей и угнетенных, характерную для крайне левых; как это мобилизует массы людей благодаря новым волнам иммиграции из тех частей мира, которые более тесно связаны с конфликтом, формируя основу для нового красно-зеленого альянса, который переосмысливает суть левого движения.
Фукуяма полон решимости сохранить идеологию своей молодости, даже когда его размышления показывают, насколько она изменилась и нуждалась в изменениях. Он не может объяснить, почему появились другие альтернативы. Будь то во власти или в официальной оппозиции, новые итерации правых и левых имеют смелые программы, направленные на то, чтобы вывести нас за пределы исчезнувшего мира, существование которого поколение Фукуямы продолжает считать возможным. Всё, что может сделать Фукуяма, — это продолжать настаивать на том, что у них «нет четкого, системного образа будущего». Столкнувшись с конкретными альтернативами, которые далеко обогнали его либерализм, он может только моргать.
