Человек, который плыл против течения

Однако, как утверждает Митчелл Абидор в своей свежей биографии, история Сержа «сложнее, чем можно предположить, судя по его мемуарам». Книга «Виктор Серж: Непокорный революционер» призвана «сгладить острые углы», которые мемуарист пытался завуалировать, и исследовать «противоречия», которые он преуменьшал. Начатая как попытка помочь Ричарду Гриману завершить его собственную, так и не законченную биографию Сержа, работа Абидора опирается на поразительный архив материалов, которые Гриман собирал всю свою жизнь. В то время как яркая политическая биография Виктора Сержа (2001) Сьюзи Вайсман была написана для того, чтобы спасти наследие Сержа от триумфализма после окончания холодной войны, Абидор предлагает более сдержанный и скептический взгляд, не оставляя без внимания ни одно идеологическое противоречие.

Несмотря на восхищение своим героем, Абидор стремится развеять мифы вокруг «Святого Сержа». Он начинает с опровержения семейной легенды, с которой начинается «Воспоминания революционера»: о том, что Серж — родившийся в Брюсселе в 1890 году Виктором Кибальчичем — был дальним родственником русского революционера и изготовителя бомб, казненного в 1881 году за участие в убийстве царя Александра II. Абидор объясняет, что никаких генеалогических доказательств найдено не было. По его мнению, «связь Сержа с Кибальчичем была, напротив, эмоциональной, политической и моральной, и поэтому стала реальной в психологическом плане». Тезис о том, что он вырос среди русских революционных эмигрантов, также «гораздо менее однозначна», чем он позже предположил. Абидор описывает трудности молодого Сержа. Его отец, Лев, был исключен из военной академии в Санкт-Петербурге за хранение революционной пропаганды, затем бежал в Швейцарию, где встретил мать Сержа, Веру. Они вели кочевой и стесненный образ жизни, перемещаясь между «трущобами Брюсселя, Кентербери, Женевы и Лондона», прежде чем расстаться. Серж «родился в распадающейся, неблагополучной семье, которую покинул еще ребенком». Семейная мифология, по-видимому, заполнила пустоту и в последующие годы служила утешением во времена больших невзгод.

Серж, живший самостоятельно с двенадцати лет и не имевший формального образования, погрузился в леворадикальную среду Брюсселя, читал Кропоткина, а также «Историю Французской революции» Луи Блана. Затем вступил в молодежное отделение Бельгийской рабочей партии и вместе с группой друзей основал газету Le Communiste. Однако вскоре они обнаружили, что эта «твердолобая реформистская социал-демократическая» структура стесняет их, и в 1907 году покинули ее, демонстративно хлопнув дверью партийного съезда после того, как ее лидер Эмиль Вандервельде призвал поддержать аннексию Конго. Газета Le Communiste была переименована в Le Révolté. Как пишет Абидор, Серж, писавший под псевдонимом Le Rétif – «прилагательное со множеством значений: беспокойный, непокорный, упрямый, бунтарский, несговорчивый, непокорный», – придерживался индивидуалистического направления анархизма, сочетавшего презрение к массам с квазиницшеанским преклонением перед способностью индивида к бунту, в служении которому преступление и террор считались допустимой тактикой.

После того как газета Le Révolté встала на защиту анархиста-изготовителя бомб Абрахама Хартенштейна, который в феврале 1909 года застрелил двух полицейских, Серж понял, что больше не может жить в Брюсселе. Тем летом он переехал в Париж, родину «анархии, литературы и революции». Абидор указывает на некоторые ретроспективные изменения — «профессиональную деформацию всех мемуаристов» — в описании Сержем того, что его туда привлекло и что представлял собой этот город. Как молодой анархист, он «не увидел бы Париж как город Коммуны, которую он высмеивал в нескольких статьях, или город анархо-синдикалистской Всеобщей конфедерации труда, которую он также осуждал, и уж точно не как Париж Ленина, с которым он был бы знаком как не более чем братом народника Александра-мученика», — пишет Абидор. Серж зарекомендовал себя как видный анархистский мыслитель, писавший для центральной газеты движения, l'anarchie, под различными псевдонимами. Он продолжал открыто поддерживать тех, кого считал бунтующими против государства. «Право на жизнь подразумевает право убивать того, кто мешает мне жить», — утверждал тогда Серж. «Воля к жизни налагает на меня обязанность (необходимость) убивать того, кто хочет лишить меня свободы, без которой нет жизни».

В 1911-1912 годах банда Бонно, связанная с l'anarchie, провела ряд громких ограблений банков. Серж был арестован вместе со своей первой женой, Риреттой Мэтрежан, после того, как полиция совершила обыск в редакции газеты и обнаружила два украденных револьвера. Отказавшись сотрудничать со следствием, он был осужден вместе с остальными членами банды и приговорен к пяти годам тюремного заключения. Абидор проводит тщательную реконструкцию судебного процесса. Он обильно цитирует полицейские отчеты и газетные статьи, показывает, как полиция старалась выставить Сержа в качестве главного идеолога банды, тем самым поставив его: он должен был утверждать о своей невиновности, не компрометируя себя в глазах своих товарищей-анархистов. Причина, по которой Абидор уделяет так много времени этому процессу, тогда как Вайсман, напротив, упоминает его лишь вскользь, заключается в том, что, по его мнению, он ознаменовал «эпистемологический разрыв» для Сержа, решающий первый шаг на пути прочь от анархизма.

Если этот опыт бросил вызов индивидуалистической философии Сержа, то начало Первой мировой войны обнажило хрупкость старого общественного порядка. Его выпустили из тюрьмы в январе 1917 года и лишили права жить во Франции. Серж уехал в Барселону, где начал писать для анархистского периодического издания «Земля и свобода». Знакомство с революционным синдикализмом постепенно убедило его в необходимости массовых акций, хотя Абидор утверждает, что это был постепенный процесс. Именно в Испании он впервые подписал статью под псевдонимом Виктор Серж (псевдоним, происхождение которого он так и не объяснил). Символично, что темой статьи была Февральская революция. Русские, писал Серж, «смогли свергнуть царя. И они продолжают деятельность, предоставляя нам себя в качестве примера. Они это делают не только ради нас и нашей жизни, но ради борьбы вообще за ЖИЗНЬ».

Вскоре Серж отправился в Россию, чтобы принять участие в революции. Абидор описывает это как «странное путешествие». По пути он был арестован в Париже и более года содержался в лагере для военнопленных в Пресинье. Там он продолжил писать, теперь уже для анархистского журнала La Mêlée. Абидор выделяет статью, опубликованную в ноябре 1918 года, в качетсве ключевой для изложения «идеологической основы» того, почему Серж стал большевиком: «Мы не можем не обращать внимания на общественную жизнь. Нравится нам это или нет, мы — социальные животные, и мы не можем, когда хотим улучшить свою личную жизнь, делать что-либо, кроме как работать на улучшение жизни всех». В конце концов, его освободили, обменяв на французских офицеров, содержавшихся в плену в России. Серж утверждал, что прибыл в Россию сторонником большевиков, «потому что они делали то, что было необходимо, упорно, настойчиво, с великолепным рвением и расчетливой страстью». Он считал, что слишком многие анархисты отстают от истории, позволяя междоусобным распрям мешать важным революционным событиям.

В первые годы своего пребывания в России Серж неоднократно писал для Bulletin Communiste, и утверждал, что анархисты должны присоединиться к большевикам, настаивая на том, что они могут внести значительный вклад в дело революции. Абидор утверждает, что «трагическая неудача» этих статей заключается в том, что они были написаны в разгар большевистских репрессий против анархизма», особенно против Нестора Махно на Украине. Подавление Кронштадтского восстания в 1921 году разорвало последние хрупкие связи между анархистами и большевиками. «Это свидетельствует о том, насколько болезненным было это событие для Сержа, что даже спустя десятилетия он все еще не мог окончательно его осмыслить», — пишет Абидор, анализируя его различные рассуждения по этому поводу. Абидор утверждает, что Серж, оказавшись между своей анархистской верой в свободу с одной стороны, и лояльностью к партии с другой, в своей публичной защите большевистского руководства расходился с теми настроениями, которые он выражал в частных беседах с такими анархистскими товарищами, как Анхель Пестанья, Морис Вандамм и Гастон Леваль. И анархисты так и не простили его. Еще в 2011 году французская анархистская пресса опубликовала книгу, посвященную его критике, под названием «Виктор Серж, двойная жизнь».

После полосы разочарований Серж почувствовал, что наконец-то оказался на стороне победителей. «Критики в адрес большевиков извне России было достаточно; вступление в ряды большевиков делало человека объективным союзником реакции, а это было просто невозможно», — пишет Абидор. «У него был смысл жизни, и он будет цепляться за него, пока не станет невозможно скрывать тот факт, что революция безнадежно и безвозвратно проиграна». Решив, что советское государство рухнет без иностранной поддержки, в период с 1921 по 1925 год Серж работал агентом Коминтерна в Центральной Европе, в основном в Берлине и Вене, где он встречался с ведущими коммунистическими интеллектуалами, включая Грамши и Лукача. Он также переводил труды Ленина и начал сотрудничать с журналом Анри Барбюза Сlarté и газетой Германской коммунистической партии Die Rote Fahne. Здесь он стал свидетелем начала гиперинфляции и роста популярности нацистского движения. Однако в России большевистская партия замыкалась в себе: после смерти Ленина в 1924 году началась долгая и ожесточенная борьба за преемственность. Лукач посоветовал Сержу быть острожным и не торопиться возвращаться: «Не будь идиотом и не позволяй себя депортировать ни за что, просто ради удовольствия от демонстративного голосования».

В ожесточенной борьбе за власть, последовавшей за смертью Ленина в 1924 году, Серж встал на сторону Троцкого и левой оппозиции. «Я вижу только одно: не выплескивать ребенка вместе с водой; не озлобляться. Настал момент спокойно плыть против течения, как бы трудно это ни было», — писал он. Серж был исключен из партии в 1928 году и ненадолго оказался в тюрьме. Разочаровавшись во всем, он посвятил себя писательству, за пять лет написав три романа («Люди в тюрьме», «Рождение нашей власти» и «Завоеванный город») и историческое произведение («Первый год русской революции»). В этот период Серж и его семья — он женился во второй раз в 1919 году и в 1920 году у него родился сын Владимир — подвергались все более настойчивому давлению, настолько сильному, что жена Сергея, Люба Русакова, начала страдать от периодического психоза. Как отмечает Абидор, одиночество Сержа было абсолютным: «Ни одного товарища; все, с кем я был связан, депортированы, находятся в заключении, мертвы, исчезли», — писал он друзьям в Париже. Режим Сталина, писал он в письме 1933 года, находился в «полном противоречии» с революцией: социализм «докажет свое превосходство над капитализмом не строительством танков, а организацией общественной жизни, только если предложит человеку лучшие условия, чем капитализм: больше материального благополучия, больше справедливости, больше свободы и более высокое достоинство».

В том же году Серж был снова арестован по подозрению в участии в подпольной троцкистской деятельности и в течение двух месяцев подвергался допросам. Он оказался непреклонным и не стеснялся критиковать режим за нетерпимость к инакомыслию. Так поступать в такое время «демонстрирует беспрецедентную смелость», пишет Абидор. Он был приговорен к трем годам ссылки в Оренбург на Урале. Однако дело Виктора Сержа грозило сорвать работу спонсируемого Москвой Парижского антифашистского конгресса 1935 года, когда французская журналистка Магдален Паз подняла этот вопрос с трибуны. Неожиданно получив разрешение покинуть Советский Союз в 1936 году, Серж вернулся в Париж, где стал «одним из важнейших специалистов по советской политике». Он никогда не был в безопасности от сталинистских агентов – об этом свидетельствует убийство в Мадриде старого друга Сержа, Андреу Нина, лидера испанской Рабочей партии марксистского единства (POUM), в 1937 году. Он жил в состоянии постоянной паранойи. В своем посмертном романе «Непрощенные годы» (1971) революционер, находящийся в бегах, описывает эту «полусумасшедшую игру… эту потребность не доверять самому себе, подозревать собственные подозрения».

«Во многом Серж был левым Зелигом», — пишет Абидор, изучая адресную книгу Сержа за период с 1936 по 1940 год, в которой упоминались Андре Бретон, Сирил Джеймс, Игнацио Силоне, Фрида Кало, Андре Жид и Макс Шахтман. Когда нацисты вторглись во Францию в 1940 году, Серж смог использовать свои связи, некоторое время поселившись с Бретоном в Марселе, в доме, арендованном Варианом Фраем и Комитетом экстренной помощи, которые помогли Сержу и тысячам других изгнанников бежать из Европы. Серж получил билет на пароход в Мехико, его оплатили Дуайт и Нэнси Макдональд. Там он завершил работу над романом «Дело товарища Тулаева» (1948), который считается его лучшим произведением. Абидор описывает последние годы жизни Сержа в Мексике как «трудные и несчастливые» — в нищете, вдали от Европы, в страхе перед убийцами. Жизнь на баррикадах взяла свое. Когда он умер от сердечного приступа в такси в 1947 году, Сержу было всего пятьдесят шесть лет, но выглядел он намного старше. Джулиан Горкин, лидер ПОУМ, опознавший тело, заметил, что «подошвы его ботинок были изношены до основания и имели дыры» и что «тело могло принадлежать бродяге, подобранному филантропами». Он был похоронен в безымянной могиле среди испанских изгнанников.

Абидор утверждает, что к моменту своей смерти Серж перестал верить в жизнеспособность пролетарской революции. Хотя он «никогда не колебался в своем убеждении, что большевистская революция с самого начала была позитивным событием и что сталинизм был извращением ленинизма, а не его продолжением», — пишет Абидор, — это, тем не менее, представляло собой «сдвиг, который трудно принять поклонникам мифа о Серже». Здесь кроется самая спорная часть рассуждений Абидора: его вердикт о том, что Серж в конечном итоге «перешел» от антисталинизма к «антикоммунизму». Вайсман и другие оспаривали это («Наследие Сержа — это не наследие человека, который отказался от социализма ради антикоммунизма холодной войны. Это наследие социалистического мыслителя, который отказывался от капитуляции — перед сталинизмом, либерализмом, отчаянием — и который заплатил полную цену за этот отказ»). Впоследствии Абидор защищал свою позицию. Какие бы выводы ни делать из записных книжек и писем последних лет жизни Сержа, следует помнить, что он умер в непростом промежутке между Второй мировой войной и только формирующимся биполярным мировым порядком. Его судьба, проживи дольше, остается лишь предметом предположений.

Но для Абидора именно колебания Сержа – «которые следуют определенной схеме и имеют общую основу и мотив» – делают его столь интересной фигурой. По его мнению, «кажущаяся изменчивость Сержа на самом деле была поиском эффективного способа обеспечить истинную свободу и демократию». Менялись «средства достижения его цели», пишет он. Идеи Сержа, безусловно, находились в постоянном движении – революционном в обоих смыслах – и он никогда не задерживался на определенном этапе достаточно долго, чтобы догма затвердела. Как он выразился в 1938 году: «Истина никогда не бывает неизменной; она постоянно находится в процессе становления, и никакая абсолютная граница не отделяет ее от заблуждения».

«Чувство обладания истиной идет рука об руку с определенным презрением к человеку», – писал он. Виктор Серж до сих пор остается столь привлекательной фигурой не только благодаря своему духовному оптимизму, но и этой бесконечной открытости миру. И для этого нам нужно вернуться к его собственным трудам. Несмотря на все страдания и неудачи последних лет, Серж чувствовал, что ему еще «слишком много нужно сделать, узнать и понять». Зная, что смерть близка, он писал себе в своих записных книжках: «Продолжаю жить так, как будто все еще впереди…»

Sidecar