Незаконное проникновение

Он болел несколько месяцев и больше не мог выходить из дома, но все же принял участие в конференции, посвященной Марку Блоку, организованной им самим по зуму в Академии Линчеи в Риме в конце мая. Гинзбург оставался интеллектуально активным на протяжении нескольких месяцев болезни и опубликовал свой последний сборник эссе под названием «Узы стыда: нестандартные интерпретации» (Il vincolo della vergogna: Letture oblique) в конце 2025 года. Вскоре после того, как я получил экземпляр книги от издательства «Adelphi», с которым Гинзбург сотрудничал в последние годы, он прислал мне смущенное электронное письмо, в котором сообщал об «исправлении ужасной ошибки, которая портит книгу», а именно о потере концентрации, которая привела его к небольшой и довольно очевидной фактической ошибке в отношении Жозефа де Местра. Попытки утешить историка-перфекциониста ссылкой на изречение Горация о том, как даже Гомер иногда засыпает, мало чем помогли. Эта скрупулезность была одной из множества черт характера Карло, которые вспоминали на многолюдной полуденной поминальной церемонии, состоявшейся в одном из его любимых мест в Болонье — муниципальной библиотеке Арчигинназио недалеко от площади Пьяцца Маджоре, где его вспоминали как мыслителя и ученого, активного гражданина, покровителя науки, учителя и друга. В соответствии со светскими традициями его семьи, он был похоронен в тот же день на частной церемонии (в присутствии жены и двух дочерей) на знаменитом болонском кладбище Чертоза.

На поминках напомнили, что он происходил из одной из самых известных прогрессивных интеллектуальных семей Италии, а это означало, что большую часть своей взрослой жизни он провел на виду у публики. Его мать, Наталья Гинзбург (урожденная Леви), была писательницей, автором художественной прозы и мемуаров, чьи книги, такие как «Семейные изречения» (Lessico famigliare), до сих пор стоят на книжных полках у многих в Италии и за рубежом. Гинзбург любил шутить, что даже мясник на улице Обердан, недалеко от его дома, мог процитировать анекдоты из мемуаров его матери. Его отец, Леоне Гинзбург, эмигрировавший в Италию из Одессы, был литературоведом, филологом и переводчиком с русского на итальянский, который был одним из основателей известного туринского издательства «Эйнауди». После присоединения к сопротивлению он был арестован и казнен в римской тюрьме в феврале 1944 года. Карло было едва пять лет, и он уже пережил период «внутренней ссылки» в Абруццо со своим младшим братом и сестрой, который оставил неизгладимый след в его жизни и к которому он вернется в своих произведениях и лекциях в последующие годы. Тем не менее, как крайне замкнутый человек, он упорно отказывался от подготовки собственных мемуаров или от рассказов о собственной биографии незнакомцам, даже в многочисленных интервью, которые он давал на протяжении многих лет.

Детство Карло, очевидно, во многом прошло под влиянием матери, которая рано сформировала его литературный вкус и привила ему неизменную любовь не только к великим фигурам итальянской литературы, но и к таким авторам, как Кафка и Пруст. Благодаря ей и отчиму Габриэле Бальдини он познакомился со многими важными деятелями культуры того времени, такими как Бенедетто Кроче и Итало Кальвино; он вспоминал, как однажды сопровождал мать в киностудию Чинечитта в Риме, чтобы встретиться с молодым Феллини. Карло соблазняла литературная, а также художественная карьера. Хотя позже он пренебрежительно относился к своим талантам, недавно обнаруженные некоторые его ранние наброски (многие из которых — портреты его брата Андреа) свидетельствует о том, что у него был настоящий дар к рисованию. Решающим моментом стало его поступление в престижную Высшую нормальную школу в Пизе, где его современником был великий историк европейской религиозной жизни Адриано Проспери, ставший его другом на всю жизнь и временами соратником. Здесь он также познакомился с Делио Кантимори, фигурой, во многом забытой сегодня, но занимавшейся изучением итальянских еретиков раннего Нового времени и так называемых никодемитов. Кантимори был сторонником фашистского движения, поэтому их отношения вряд ли были простыми. Тем не менее, Карло всегда признавал свою благодарность Кантимори, по крайней мере, по двум причинам: за то, что тот познакомил его с работами Марка Блока (особенно с его «Королями-чудотворцами»); и за то, что он требовал «медленного чтения», процесса, при котором можно потратить целый двухчасовой семинар на тщательный анализ страницы или даже половины страницы текста во всех его нюансах и тонкостях. В результате Карло пришел к убеждению, что в основе истории лежит правильная филологическая практика, филология в самом широком смысле этого слова, в его случае — под влиянием Эриха Ауэрбаха.

Однако Карло не хотел быть просто последователем Кантимори, который придерживался традиционного стиля интеллектуальной истории, хотя и с философским уклоном. Скорее, его интересовала популярная культура и изучение новых идей, которые антропологи, такие как Эрнесто де Мартино, привносили в изучение повседневной жизни как в Италии, так и за ее пределами. Это привело его к первому важному проекту, посвященному так называемым бенанданти региона Фриули на северо-востоке Италии, которые верили в сверхъестественные способности, помогающие защитить их урожай от злых чар. Они были членами аграрной общины, которых выбирали по тому, что они родились «в рубашке» т.е, эмбриональной мембраной на голове. Вместо того чтобы не интересоваться всерьез подобным и считать не более чем народным суеверием или наивной иррациональностью, как могли бы сделать некоторые левые историки крестьянской жизни, Карло предпринял детальное исследование таких верований, используя документы инквизиции, которая стремилась искоренить подобные еретические тенденции. В 1966 году он опубликовал о них книгу «Бенанданти. Ведовство и аграрные культы на рубеже XVI и XVII вв» (I Benandanti. Ricerche sulla stregoneria e sui culti agrari tra Cinquecento e Seicento); она оказала некоторое влияние на круги итальянских историков, но не за их пределами. Примерно в то же время Карло вместе с несколькими другими итальянскими историками возглавил журнал «Quaderni storici» («Исторические записки») и выдвинул программную идею нового подхода, который несколько лет спустя получил название «микроистория». Первыми участниками этого предприятия, помимо Карло, были его друг детства Джованни Леви, Эдоардо Гренди и Карло Пони, к которым позже присоединилась одна из учениц Леви, Симона Черутти. Рассказы о происхождении термина «микроистория» несколько противоречивы, но, похоже, роль Гренди была решающей, хотя он никогда не стремился к славе и сейчас известен прежде всего как историк генуэзских купцов. Легкомысленное замечание Гренди о том, что их бизнес заключается в изучении «исключительной нормы», было воспринято группой как своего рода ироничное кредо.

Как известно, карьера Карло как историка совершила решающий поворот после публикации его книги «Сыр и черви» (1976). Основанная, как и его более ранние работы, на внимательном изучении записей инквизиции региона Фриули, эта небольшая книга была посвящена маленькому миру мельника XVI века по имени Доменико Сканделла (ум. 1599), известного под прозвищем «Меноккьо». Несмотря на скромное социальное происхождение, Меноккьо был человеком грамотным и он был способен привлечь весьма неожиданные познания для составления собственного представления о космогонии, которое противоречило ортодоксии католической церкви. Это привело к тому, что его деятельность и взгляды подвергли расследованию и в конечном итоге сожгли на костре, но не раньше, чем он поделился многими поразительными мыслями с инквизиторами. В момент выхода книга Карло сравнивалась с работой Эммануэля Ле Руа Ладюри «Монтайю» (1975), которая также была основана на записях инквизиции, в частности, подобное сравнение можно обнаружить в рецензии Кристофера Хилла. Несмотря на некоторые поверхностные сходства, сравнение не совсем в пользу Ле Руа Ладюри; филологическая практика Карло и его понимание контекста были гораздо более строгими. В течение всего нескольких лет «Сыр и черви» были переведены на многие языки и приобрели статус современной классики. Даже Фернан Бродель был настолько вдохновлен книгой, что написал письмо издателю Карло, с теплотой отозвавшись о работе и заверив его в своей поддержке французского перевода. Сам Карло становился все более известным не только в Европе, но и в англоязычном мире, особенно в Соединенных Штатах, где он уже ранее представил версию «Сыра и червей» в 1973 году. Гастроли в Америке в конечном итоге привели к тому, что в 1988 году ему предложили должность профессора в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, где он оставался (иногда на неполной ставке) до 2006 года, прежде чем в последние годы своей преподавательской карьеры вернуться в Высшую нормальную школу в Пизе. В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе он завязал тесные дружеские отношения с самыми разными учеными, такими как Андерсон и Сол Фридлендер, несмотря на то, что последние двое расходились во мнениях по многим вопросам, особенно по палестино-израильскому конфликту.

После 1988 года Карло подгтовил еще одну крупную монографию под названием «Ночная история» (Storia notturna), обширное произведение, охватывающее схожие темы с предыдущими книгами, но с гораздо более глубоким морфологическим и трансисторическим подходом. Хотя книга демонстрирует обширную эрудицию, которую читатели привыкли ожидать от Карло, общая аргументация оказалась сложной для широкой аудитории, и многие сочли ее практически непонятной. В рецензии, опубликованной в «London Review of Books» в ноябре 1990 года, Андерсон предположил, что изменение (или эволюция) метода между книгой 1976 года и книгой 1989 года не пошла на пользу ни автору, ни читателям; по его мнению, в итоге получилась «перенасыщенная» работа из-за постоянного обращения к ресурсам «политетической классификации». За этим последовал оживленный обмен мнениями между Гинзбургом и Андерсоном в разделе писем в «London Review of Books».

То, как была принята «Ночная история», явно разочаровало Карло, что привело к поворотному моменту в его стиле письма. После 1990 года он в основном занимался статьями на удивительно разнообразные темы, которые затем публиковались в тематических сборниках, таких как «Нити и следы» (2012) и «Тем не менее» (2018), и были посвящены исследованию авторов начала Нового времени и современным авторам, от Макиавелли, Монтеня и Паскаля до Фрейда, Мосса, Блоха и Ауэрбаха. С 1990-х годов он стал меньше заниматься социальной и культурной историей и больше — интеллектуальной. Одной из главных задач теперь было изучение собственных интеллектуальных предшественников, а также рассмотрение возможностей и ограничений междисциплинарного подхода. Одной из его любимых областей «экспериментов» была история искусства, и он писал о самых разных художниках, от Пьеро делла Франческа до Жака-Луи Давида, не всегда получая одобрения профессиональных искусствоведов. Некоторые его взгляды на социальные науки со временем вышли из моды, например, его упрямая приверженность французскому структурализму и Клоду Леви-Строссу, которого он часто называл идеальным «адвокатом дьявола» для историка. Под влиянием своего отца Леоне он продолжал изучать русскую традицию нарратологического анализа и был особенно увлечен чтением Бахтина.

Хотя он ни разу не был членом ни одной политической партии, в 1990-х годах Карло занялся некоторыми явно политическими проектами, такими как защита своего радикального друга и коллеги Адриано Софри, обвинявшегося в убийстве известного комиссара полиции в начале 1970-х годов. Написанная им книга об этом деле, «Судья и историк» (1991), принесла ему как поклонников, так и врагов, в том числе среди друзей его юности. Позже он назвал книгу «провалом» в том смысле, что она не убедила судей и не отменила приговор Софри. Однако она показала, что Карло никогда не боялся рисковать своей репутацией, занимая непопулярную позицию. Его ученики вспоминали, что много лет спустя, когда он обедал в ресторанах Пизы или Сиены, сотрудники кухни (которые когда-то были членами таких крайне левых организациий как «Lotta Continua») выходили, чтобы поприветствовать его и выразить благодарность за то, что он сделал для Софри.

Карло также постепенно оказался вовлечен в совершенно иную публичную дискуссию, касающуюся природы доказательств и исторического метода, которая начала занимать видное место в американских университетах, особенно под влиянием Хайдена Уайта. Приехав в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе из Европы, Карло, по-видимому, был несколько удивлен популярностью того, что он назвал «неоскептической» позицией среди аспирантов исторического факультета, где преподавал Уайт. Как он позже вспоминал в интервью: «В 1990 году Хайден Уайт, автор известных работ по исторической методологии, прочитал лекцию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, в которой представил свой неоскептический тезис о том, что нет строгой разницы между художественными и историческими повествованиями, поскольку и те, и другие опираются на использование риторики. Я был в зале (я преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе в тот год) и решил вмешаться. Аргументы Уайта показались мне несостоятельными и опасными, поскольку они противоречили опровержению тезиса так называемых «негационистов», таких как Роберт Фориссон, согласно которому истребление евреев никогда не имело места. В результате последовал цивилизованный, но ожесточенный конфликт».

После первого ответного выпада в сборнике под редакцией Фридлендера Карло вернулся к обвинениям в серии лекций, опубликованных в 1999 году под названием «История, риторика и доказательство», где он представил более развернутый контраргумент против ницшеанской традиции (к которой, по его мнению, принадлежал Уайт). Однако, даже если эта работа не была «провалом» в смысле работы над делом Софри, она не смогла убедить многих сторонников позиции Уайта, которые высмеивали взгляды Карло как «позитивистские». Это произошло несмотря на то, что сам Уайт совершенно не был в состоянии ответить на вызов и принять участие в дискуссии. В интервью итальянской газете «Il Manifesto» Уайт зашёл настолько далеко, что заявил: «Сам Гинзбург, весьма культурный человек, чьё представление об исторической истине глубоко библейское и который апеллирует к исторической истине, написал вещи, которые являются чистой фантазией, такие как «Сыр и черви», книга, которая отрицает, что является какой-либо выдумкой, и позиционирует себя как исторический текст, но на самом деле является фантастической историей, построенной на основе всего двух страниц документов инквизиции». Таким образом, филологических знаний Уайта оказалось недостаточно, чтобы этот спор оказался плодотворным, и к 2010-м годам этот вопрос превратился в своего рода диалог глухих, хотя оба продолжали преподавать в университетах.

Позднее в статье, посвященной творчеству Карло, Андерсон отметил, что «Гинзбург не любит никаких ярлыков и избегает их навязывания». Однажды, на прогулке с ним по улицам Турина – города, где он родился, я спросил Карло, чувствует ли он какую-либо связь с этим городом, на что он тут же ответил отрицательно. На поминках назвали три места в Италии, которые претендовали на его память: Болонья, где он преподавал в начале своей карьеры и куда он удалился на пенсию; небольшой городок в Абруццо, где он жил в детстве; и Монтереале-Вальчеллина, где жил Меноккьо. И все же в одном из своих поздних текстов, давших название его последней книге, он написал следующее: «То, что мы считаем своей родиной — это не страна, которую мы любим, как требует риторика, но та, которой мы стыдимся или должны стыдиться». Эти слова были для него лишним способом указать на то, что его идентичность итальянца еврейского происхождения ни коим образом должна была оказывать влияние на его труд. Независимо от того, согласны ли вы или нет с Карло Гинзбургом, нельзя не восхищаться его острым умом, с которым он подходил к каждому вопросу.

Sidecar