29 мая, пятница

Почему мы все время чувствуем себя уставшими?

04 марта 2020 / 18:33
философ

Эпидемия коронавируса предстает перед нами в виде двух противоположных фигур, которые теперь постоянно присутствуют в нашей повседневной жизни.

Это те, кто донельзя перегружен работой (медицинская помощь, уход за больными...), и те, кому нечего делать, поскольку их насильно или добровольно держат по домам.

Присоединившись ко второй категории, я чувствую себя обязанным использовать это затруднительное положение, чтобы предложить короткое размышление о различных методах, с помощью которых мы можем устать. Я проигнорирую здесь очевидный парадокс вынужденного бездействия, которое само по себе заставляет нас уставать, поэтому позвольте мне начать с цитаты Бьюн-Чул Хана, который систематически описал, как и почему мы живем в "обществе выгорания" [1]. Вот краткое резюме шедевра Бьюн-Чул Хана, которое я бессовестно взял из Википедии:

"Испытывая необходимость совершать все новые попытки и не сдаваться, а также стремясь к эффективности, мы становимся исполнителями и жертвами одновременно, попадаем в водоворот демаркации, автоэксплуатации и коллапса. Когда производство нематериально, каждый уже владеет средствами производства. Неолиберальная система уже не является классовой системой в собственном смысле этого слова. Она не состоит из классов, демонстрирующих взаимный антагонизм. Именно этим объясняется устойчивость системы". Хан утверждает, что субъекты становятся автоэксплуатирующимися: "Сегодня каждый является автоэксплуатирующимся работником на своем собственном предприятии. Люди теперь и хозяева и рабы. Даже классовая борьба превратилась во внутреннюю борьбу с самим собой". Индивиды стали тем, что Хан называет "субъектами-достижениями"; они не верят, что являются "объектами" подчинения, а скорее "проектами: постоянно обновляющимся и изобретающими себя заново", что "равнозначно формам насилия и принуждения - на самом деле, более эффективному виду субъективации и подчинения. Как проект, считающий себя свободным от внешних ограничений, я подчиняю себя теперь внутренним ограничениям и самоограничениям, которые принимают форму навязчивых требований достижений и оптимизации".

В то время как Хан предлагает яркие и поучительные наблюдения о новом режиме субъективации - то, что он наблюдает, является нынешней фигурой суперэго - следует отметить, что новая форма субъективности, описанная Ханом, обусловлена новой фазой глобального капитализма, который все еще остается классовой системой с растущим неравенством. Борьба и антагонизм ни в коей мере не сводятся к внутриличностной "борьбе против себя". В странах Третьего мира до сих пор существуют миллионы чернорабочих, точно так же существуют большие различия между разными видами нематериального труда (достаточно упомянуть растущую сферу "человеческих услуг", например, уход за пожилыми людьми). Разрыв отделяет топ-менеджера, который владеет или управляет компанией, от трудящегося, который проводит дни напролет дома наедине со своим компьютером: они определенно не являются одновременно и хозяином, и рабом в одном и том же смысле.

Много написано о том, как старый режим фордистского конвейера заменяется новым режимом творческой кооперативной работы, который оставляет гораздо больше места для индивидуального творчества. Тем не менее, происходит не столько замена, сколько аутсорсинг: работа в Microsoft и Apple может быть организована более кооперативно, но конечные продукты затем собираются в Китае или Индонезии очень по-фордистски. Работы по сборке просто передаются на аутсорс. Таким образом, мы получаем новое разделение труда: самозанятые и автоэксплуатируемые работники (по описанию Хана) на развитом Западе, сборочные конвейеры, истощающие работу в странах Третьего мира, плюс растущая сфера деятельности работников по уходу за людьми во всех ее формах (сиделки, официанты...), где эксплуатация также преобладает. Только первая группа (самозанятые, часто на негарантированной работе) подходит под описание Хана.

Каждая из трех групп подразумевает определенный режим усталости и переутомления. Работа на сборочном конвейере просто истощает своей монотонностью. Вас изматывает необходимость собирать снова и снова один и тот же iPhone за столом на заводе Foxconn в пригороде Шанхая. В отличие от этой усталости, то, что делает работу по уходу за человеком настолько утомительной, это сам факт, что вам (также) платят за то, чтобы вы делали вид, что делаете свою работу с истинной любовью, что вы действительно заботитесь о своих "предметах" труда. Работнику детского сада платят также за то, чтобы он проявлял искреннюю любовь к детям, и то же самое касается тех, кто ухаживает за престарелыми пенсионерами. Можно ли представить себе какое это напряжение - "быть любезным" все время? В отличие от первых двух сфер, где мы, по крайней мере, можем поддерживать какую-то внутреннюю дистанцию по отношению к тому, что мы делаем (даже когда от нас ожидают хорошего отношения к ребенку, мы можем просто притворяться, что это делаем), третья сфера требует от нас чего-то гораздо более утомительного. Представьте, что меня наняли, чтобы я придумал, как рекламировать или упаковывать продукт, чтобы соблазнить людей купить его. Даже если лично меня это не волнует или не устраивает, я должен достаточно интенсивно заниматься тем, что не может не пробудить креативность в поиске оригинальных решений. И такие усилия могут изматывать гораздо больше, чем скучная монотонная работа на сборочном конвейере: именно об этой специфической усталости говорит Хан.

И, наконец, не следует поддаваться искушению осуждать строгую самодисциплину и самоотверженность в работе и пропагандировать позицию "Расслабься!" Arbeit macht frei! - все еще правильный девиз, хотя нацисты слишком злоупотребляли им. Итак, вернемся к продолжающейся пандемии: да, для многих, кто имеет дело с ее последствиями, есть тяжелая исчерпывающая работа, но это значимая работа на благо общества, которая приносит собственное удовлетворение, а не дурацкие усилия, направленные на достижение успеха на рынке. Когда медицинский работник смертельно устает от сверхурочной работы, когда ухаживающий за больным измотан, он устает совершенно иначе, чем от усталости быть одержимым карьерным ростом.

Вот как другой мой друг, Андреас Розенфельдер, немецкий журналист из "Die Welt", описал мне в электроном письме свой взгляд в отношении новой повседневности: "Я на самом деле чувствую нечто героическое в этой новой этике, в том числе и в журналистике - все работают день и ночь из дому, собирают видеоконференции и одновременно заботятся о детях или учат их, но никто не спрашивает, зачем он это делает, потому что уже не "я зарабатываю и могу поехать в отпуск и т.д.", так как никто не знает, будет ли когда-нибудь еще отпуск и будут ли деньги. Это новый мир, в котором у тебя есть жилье, какие-то базовые вещи вроде еды и т.д., тебя любят, и есть задача, которая действительно важна сейчас, как никогда. Мысль о том, что человеку нужно что-то "большее", кажется сейчас нереальной". Я не могу представить себе лучшего описания того, что можно не стыдясь называть достойной жизнью без отчуждения.

[1] Byung-Chul Han, The Burnout Society, Redwood City: Stanford UP 2015.

2.04.2020 PhilosophicalSalon


тэги
читайте также