Америки не существует: краткое введение в тему краха

Идеологическая грамматика капитала

Знаменитая сцена из фильма Сидни Люмета «Телесеть» (1976) с каждым десятилетием становится всё более показательной. Артур Йенсен (Нед Бити), председатель транснациональной корпорации, вызывает Говарда Била (Питер Финч) — телеведущего, чей публичный нервный срыв неожиданно превратил его в борца за правду, — и произносит, пожалуй, определяющий монолог политического кино XX века.

Хотя за окном все еще холодная война, Йенсен уже говорит изнутри идеологической вселенной, которая вскоре кристаллизуется в неолиберальную глобализацию. Его голос — это голос самого капитала, преображённый в историческую необходимость и наделённый авторитетом светской религии: «Вы вмешались в первобытные силы природы, мистер Бил, и я этого не потерплю!… Арабы вывезли из этой страны миллиарды долларов, и теперь они должны вернуть их обратно! Это приливы и отливы, приливная гравитация! Это экологическое равновесие! Вы старик, который мыслит категориями наций и народов. Нет наций. Нет народов… Есть только одна целостная система систем, одно огромное и имманентное, взаимосвязанное, взаимодействующее, многомерное, многонациональное царство долларов… Именно международная валютная система определяет всю жизнь на этой планете. Таков естественный порядок вещей сегодня. Такова атомная, субатомная и галактическая структура вещей сегодня!… Вы встаёте от своего маленького двадцатиоднодюймового экрана, и воете об Америке и демократии. Нет Америки. Нет демократии. Есть только IBM, ITT, AT&T, DuPont, Dow, Union Carbide и Exxon. Вот такие сегодня страны мира. Как вы думаете, о чём говорят русские на своих государственных советах — о Карле Марксе? Они достают свои диаграммы линейного программирования, статистические теории принятия решений, минимаксные решения и вычисляют вероятности соотношения цены и стоимости своих сделок и инвестиций, точно так же, как и мы. Мы больше не живём в мире наций и идеологий, мистер Бил. Мир — это колледж корпораций, неумолимо подчиняющихся неизменным законам бизнеса. Мир — это бизнес, мистер Бил. Так было с тех пор, как человек выполз из грязи. И наши дети доживут, мистер Бил, до того, чтобы увидеть тот совершенный мир, в котором нет войн и голода, угнетения и жестокости — одну огромную и всеобъемлющую холдинговую компанию, на которую все люди будут работать ради общей прибыли, в которой все люди будут владеть акциями, будут обеспечены все необходимые вещи, все тревоги уйдут, а скука будет развеяна».

Как и любой идеологический текст, речь Йенсена одновременно истинна и ложна. Она отражает историческую тенденцию капитала к размыванию политических границ и подчинению государств императиву накопления. И она также представляет этот исторический процесс как закон природы, как будто затмение демократического суверенитета корпоративной властью — это просто судьба. В этом и заключается особый гений идеологии: она раскрывает реальность именно посредством мистификации сил, которые её порождают.

Спустя поколение фильм Эндрю Доминика «Ограбление казино» (2012) возвращается к той же самой теме, теперь уже без грандиозной метафизической риторики, которая до сих пор производит впечатление в речи Йенсена. Фильм заканчивается тем, что Джеки Коган (Брэд Питт) сидит в баре и смотрит по телевизору победную речь Барака Обамы. Обама повторяет знакомую литургию американской исключительности – «вернуть американскую мечту… что из многих мы едины». Краткий монолог Когана поражает своим цинизмом: «Мой друг, Томас Джефферсон, — американский святой, потому что он написал слова: „Все люди созданы равными“ — слова, в которые он явно не верил, поскольку позволял своим собственным детям жить в рабстве. Он был богатым белым снобом, которому надоело платить налоги британцам. Так что да, он написал прекрасные слова, разжег толпу, и они пошли и умерли за эти слова, пока он сидел, пил вино и трахал свою рабыню. Этот парень хочет сказать мне, что мы живем в каком-то обществе? Не смешите меня. Я живу в Америке, и в Америке ты сам по себе. Америка — это не страна. Это просто бизнес. А теперь, давай, заплати мне».

Если Йенсен говорит голосом глобального капитала, то Коган говорит голосом неолиберальной субъективности. Первый провозглашает растворение наций в мировом рынке; второй — его субъективный аналог, растворение солидарности в социальном дарвинизме. Вместе они суммируют идеологическую траекторию последнего полувека: политика уступает место менеджменту, гражданство — конкуренции, а сама социальная связь сводится к сделке.

Архитектура финансовой власти

Сегодня Соединенные Штаты остаются господствующей мировой державой, поскольку они выступают в качестве политического штаба глобальной гегемонистской финансовой системы, которая сочетает в себе как военную мощь, так и технологическую инфраструктуру. В этом контексте политики — это технократы среднего звена управления, принимающие решения, стратегические координаты которых определяются не демократическим путем, а императивами ликвидности, управления долгом и сохранения активов.

Возвращение Дональда Трампа к власти является классическим примером этой ситуации. Его избирательная кампания финансировалась целой галереей миллиардеров, корпоративных хищников и суверенных фондов – Илоном Маском, Тимоти Меллоном, Мириам Адельсон и потоком нефтедолларов из стран Персидского залива. Их не объединяла единая философия, лишь одна цель: реструктуризация американского государства для собственного обогащения. Трампа никогда не выбирали за его политические таланты – у него их нет. Его выбрали, зная, что его театральные таланты легко могут быть использована в качестве инструмента. В этом отношении он является идеальным кумиром для переходного периода, в котором безудержное зрелище наконец поглотило стратегию, а политика превратилась в чистое шоу для аудитории кредиторов.

Здесь следует остерегаться излюбленной ошибки либералов: путать марионеток с кукловодами. Да, миллиардеры покупают политиков – это не новость, – но гниль гораздо глубже. Реальная основа американской финансовой мощи – это непомерное привилегированное положение казначейских облигаций США как «безопасного» резервного актива в мире; мошеннический трюк, на котором зиждется весь пост-бреттон-вудский порядок. Вера – часто вынужденная – в американский долг (текущий государственный долг США составляет рекордные 39,4 триллиона долларов, а отношение государственного долга к ВВП колеблется на уровне примерно 122,6%) позволяет Вашингтону тратить деньги, вести войны, безнаказанно нарушать международное право и раздувать финансовые активы. Уолл-стрит, ФРС и государственный аппарат рециркулируют доллары в самоподдерживающийся цикл создания ликвидности, инфляции активов, проекции военной мощи и денежной гегемонии. Это замкнутый круг, подпитываемый собственной инерцией, и горе тому, кто осмелится усомниться в его святости.

Однако эта тщательно разработанная архитектура сейчас демонстрирует видимые признаки напряжения. Рост доходности казначейских облигаций (более высокие затраты на рефинансирование), сохранение бюджетного дефицита, инициативы по дедолларизации и растущее желание ведущих торговых держав проводить расчеты по энергетическим операциям вне доллара — все это указывает на постепенное разрушение денежно-кредитной системы, существовавшей после 1971 года и построенной на фиатных валютах, не связанных с золотом и поддерживаемых мощью США. Ни одно из этих событий не свидетельствует о неизбежном крахе американской гегемонии. Однако вместе они указывают на то, что финансовый аппарат, лежащий в основе этой гегемонии, вступил в период структурной нестабильности, ведущей к краху.

Именно на этом фоне становятся понятными текущие геополитические конфликты. Их следует рассматривать не просто как борьбу между суверенными государствами, преследующими национальные интересы, а как этапы широкой реорганизации глобального капитала и денежного порядка, который поддерживал его на протяжении полувека.

Поэтому речь Йенсена заслуживает того, чтобы ее услышали снова, поскольку она дает идеологическое выражение самой глубокой и самой бредовой фантазии капитализма: что история подошла к концу и господство глобального капитала, сосредоточенного в США, является естественной, объективной и вечной логикой самого мира. Но если Йенсен говорит голосом необходимости, то наша задача — восстановить случайность. Признать, что то, что представляется как неумолимая логика финансов — светская версия того, что древние греки называли судьбой, — это не что иное, как историческое накопление политических решений, институциональных манипуляций и классовой власти.

Богатство без стоимости

Теперь наш анализ должен сделать еще один шаг вперед, иначе есть риск принять перераспределение власти за радикальную трансформацию самой системы. Начинаешь представлять, что более сбалансированное распределение глобального влияния может каким-то образом стабилизировать капитализм – но именно этой иллюзии нам и нужно избегать. Многополярность сама по себе не является решением проблемы неолиберальной глобализации. Поскольку она отказывается ставить под сомнение основополагающие категории капиталистического воспроизводства, это всего лишь идеологическая форма, которую принимает «кризисный капитализм» на нынешней стадии.

Чтобы понять, почему это так, мы должны восстановить различие, которое люди редко ставят под сомнение, и которое современная экономика почти полностью забыла: различие между богатством и стоимостью. Сегодня капитализм накапливает невероятные объемы богатства, систематически подрывая производство стоимости. Финансовые активы множатся, фондовые рынки достигают рекордных максимумов, стоимость недвижимости растет, а государственный долг увеличивается. В денежном выражении (постоянно растущая масса ликвидности) мир никогда не казался таким богатым. Однако социально-экономическая стоимость — это не деньги и не материальное изобилие. Это исторически специфическая форма, посредством которой человеческий труд социально признается в капиталистических условиях. И сущность этой стоимости, которая является жизненной силой самого капитала, — это живой труд, используемый для производства товаров.

Капитал может увеличивать богатство, заменяя рабочих машинами, автоматизацией и искусственным интеллектом, но он создает стоимость только посредством эксплуатации живого труда. Машины передают стоимость, а не создают ее. Поэтому каждый технологический прорыв укрепляет производственные возможности капитализма, одновременно ослабляя социальные отношения, от которых зависит капиталистическое накопление. Чем более технологически продуктивным становится капитал, тем меньше он способен производить стоимость как социально-экономическую субстанцию – именно это обрекает так называемое трудовое общество на все возрастающие страдания.

Это противоречие лежит в основе современного порядка. Изменения, произошедшие после революции микроэлектроники в 1970-х гг, касались его исторического масштаба. На протяжении большей части современной эпохи технологические инновации вытесняли рабочих в одном секторе, создавая при этом рабочие места в другом. Однако со временем автоматизация начала уничтожать рабочую силу быстрее, чем рынки могли её поглотить. С этого момента финансы перестали просто сопровождать производительное накопление и стали его заменой. Кредит, заемные средства, инфляция активов и спекулятивные финансы перестали быть просто излишками капитала. Они стали компенсационными механизмами – несомненно, гротескно чрезмерными – посредством которых капитализм откладывал столкновение со своим собственным внутренним пределом.

Финансы строятся на ожиданиях будущей стоимости. Эти ожидания, в свою очередь, могут многократно увеличиваться. Каждый ожидаемый поток доходов – арендная плата, дивиденды, роялти, налоги, долговые ценные бумаги, акции, деривативы, страховые контракты – может быть переупакован в финансовые активы и превращен в мгновенно торгуемое богатство. В результате возникает постоянно растущая гора требований, основанных на труде, которые еще не были и никогда не будут реализованы в масштабах, необходимых для их погашения. Фиктивный капитал – это не фальшивое богатство. Это ставка на будущую стоимость, реализация которой с каждым днем становится все менее вероятной.

Именно поэтому нынешний кризис нельзя рассматривать как очередной долговой цикл или очередной геополитический переход. Это симптомы лежащей в основе патологии, которую можно суммировать следующим образом: капитал стал структурно зависим от непрерывного расширения фиктивных требований, поскольку само производство стоимости вступило в необратимый упадок. То, что выглядит как финансовая динамика, на самом деле является управлением слепой и разрушительной беспомощностью системы. Капитал больше не воспроизводит условия собственного социально-экономического роста; он воспроизводит катастрофические условия, чтобы отсрочить собственный крах.

Финансиализация всего

Финансиализация — это распространение формы актива на все сферы существования. Важно не то, удовлетворяет ли что-то социальную потребность, а то, можно ли это преобразовать в поток дохода, способный поддерживать финансовую оценку. Везде, где можно получить предсказуемые доходы, можно создать актив. Везде, где можно создать актив, можно выпустить под него долговые обязательства. Везде, где существует долг, можно создавать, торговать и использовать новые инструменты. В результате возникает саморасширяющаяся архитектура фиктивного капитала, рост которого зависит от непрерывной колонизации повседневной жизни.

Жилье — наиболее наглядный пример. Когда-то дом был прежде всего местом для проживания, социальным институтом, встроенным в жизнь общин и семей. Сегодня он все чаще функционирует как инвестиционный инструмент. Как мы узнали в 2008 году, ипотечные кредиты объединяются в ценные бумаги, продаются на мировых рынках и используются в качестве залога в масштабных спекулятивных схемах. Само жилье становится второстепенным по отношению к активу, который оно генерирует. Постоянное противоречие между социальной функцией жилья и финансовой необходимостью роста стоимости не является досадным побочным эффектом неолиберализма. Это организующий принцип гиперфинансиализированного, основанного на долгах капитализма.

Та же логика трансформировала здравоохранение. То, что когда-то, пусть и несовершенно, задумывалось как общественное благо, превратилось в сферу финансовой эксплуатации. Больницы приобретаются инвестиционными фондами, фармацевтические компании оцениваются по ожиданиям акционеров, системы страхования становятся непрозрачными, а язык оказания медицинской помощи уступает место языку возврата инвестиций. Как мы должны были понять еще в 2020 году, пациенты становятся источниками дохода, а болезнь — классом активов.

Образование следует той же траектории. Университеты больше не занимаются в первую очередь воспроизведением знаний или воспитанием гражданственности. Они производят обремененных долгами субъектов. Студенческие кредиты превращаются в отчуждаемые и торгуемые финансовые продукты, а само образование оценивается не столько по тому, чему оно учит, сколько по будущим потокам дохода, которые оно обещает генерировать. Таким образом, студент входит в общество как носитель долга, чей будущий труд уже частично присвоен. То же самое происходит и на другом конце жизненного цикла, когда пенсии объединяются в финансовые инструменты.

Даже обыденные потребительские привычки впитываются в эту логику. Задолженность по кредитным картам, автокредиты, потребительское кредитование и займы до зарплаты — все это становится сырьем для отчуждения. Повседневная задолженность превращается в торгуемые ценные бумаги, циркулирующие на финансовых рынках, а это значит, что эти рынки извлекают выгоду из социальной незащищенности.

Таким образом, финансиализация превращает сами социальные отношения в активы. Дом, тело, образование, старость, внимание, данные, прогноз поведения — всё это становится залогом, под который финансовое богатство, накопленное на вершине, может быть извлечено, словно из шляпы фокусника. Каждая сфера жизни оправдана в своём реальном существовании лишь постольку, поскольку её можно преобразовать в абстрактное денежное требование на завтрашний день.

Война представляет собой кульминацию этой логики. Если жилье, здравоохранение и образование теперь являются финансовыми активами, то война — их наиболее эффектное проявление. Хотя перевооружение преподносится массам как политический ответ на нестабильную геополитическую обстановку, оно, прежде всего, является огромным источником ликвидности для глобальных финансов. Только программа SAFE (Security Action for Europe) Европейского союза предусматривает до 150 миллиардов евро общих заимствований для поддержки оборонных закупок; а биржевые фонды, торгующиеся на оборонном рынке, входят в число самых быстрорастущих инвестиционных инструментов на европейских рынках. Это означает, что военные расходы больше не приносят прибыль главным образом за счет производителей оружия или государственных контрактов. Вместо этого они создают инвестиционные финансовые продукты. Само разрушение становится возможностью для диверсификации портфеля.

Торговец смертью переместился с заводских цехов на торговые площадки. Разбомбленные города, перемещенные лица, разрушенная инфраструктура и даже тысячедневный геноцид исчезают за тикерными символами, деривативами, биржевыми фондами и квартальными отчетами о прибылях – потому что для дегуманизированного субъекта финансов важен только балансовый отчет. Насилие подвергается той же абстракции, которую финансы навязывают всем остальным измерениям социальной жизни. Война становится финансово обусловленной: ожидаемые доходы от нее капитализируются заранее, будущие контракты дисконтируются в текущие цены активов, а разрушения превращаются в залог, поддерживающий новые раунды спекуляций.

Это конечная точка, к которой неизбежно движется фиктивный капитал. Исчерпав производственную сферу, он напрямую питается условиями самого социального воспроизводства. Ничто не остается вне процесса накопления. Дом, здоровье, образование, безопасность, информация, окружающая среда и организованное насилие становятся взаимозаменяемыми моментами в рамках одной и той же каннибализирующей логики.

Катастрофическое управление системной несостоятельностью

Федеральная резервная система — и, в более общем смысле, институты, ответственные за управление современными потоками капитала, — оказались в ловушке противоречия, из которого технически нет выхода. Перед ними стоит выбор между двумя ядами. Первый: жесткая денежно-кредитная политика (повышение процентных ставок), которая угрожает рецессией, финансовой нестабильностью и все более непосильным ростом долга государственного и частного капитала. Второй: мягкая денежно-кредитная политика (снижение процентных ставок), которая раздувает цены на активы, подпитывает спекуляции, снижает покупательную способность и углубляет социальное неравенство. Ни один из путей не разрешает лежащее в основе противоречие, поскольку ни один не устраняет его причину.

И такая формулировка одновременно и скрывает, и раскрывает суть. Когда ЦБ говорит об инфляции, он имеет в виду темпы роста цен – статистическую абстракцию. Однако обычные люди переживают не просто инфляцию, а кризис доступности: фактический уровень цен по сравнению с их доходами. Это не одно и то же. Инфляция может быть умеренной, в то время как доступность резко падает, потому что заработная плата стагнирует, а стоимость жилья, здравоохранения, образования и энергии продолжает неуклонно расти. Финансиализация повседневной жизни привела к тому, что товары первой необходимости теперь дорожают быстрее, чем растет заработная плата, необходимая для их покупки. Таким образом, технократическая одержимость обузданием инфляции полностью упускает суть (и делает это намеренно): проблема не в том, что цены растут слишком быстро, а в том, что жизнь стала недоступной для многих, оставаясь при этом невероятно прибыльной для немногих.

Вот почему система вступила в свою заключительную историческую фазу. Она больше не управляет ростом; она управляет невозможностью роста на условиях самого капитализма. Каждая мера — это отсрочка, а не решение кризиса. Каждая спасательная операция лишь переносит противоречие на более высокий уровень задолженности и финансовой зависимости. То, что представляется как разумное экономическое управление, в действительности является непрерывным управлением системной несостоятельностью.

Здесь мы видим, как ускорение становится определяющим принципом. Долг растет быстрее, чем производство; ликвидность растет быстрее, чем стоимость; технологические инновации растут быстрее, чем занятость. Каждое кажущееся верным решение усиливает противоречие, которое оно, как утверждается, призвано преодолеть. Следующее снижение процентной ставки, когда оно произойдет, почти наверняка будет воспринято как еще одна успешная «мягкая посадка». Рынки поднимутся, комментаторы будут восхвалять мудрость центробанка, и еще один слой фиктивного капитала будет наложен на и без того невыносимый баланс.

Война все чаще включает в себя инфляцию, политику жесткой экономии, задолженность, постоянное наблюдение, технологическую мобилизацию и финансовую составляющую самого разрушения. Алгоритмическая хореография ударов по Ирану и тщательно сфабрикованные нарративы вокруг Ормузского пролива не являются исключением — они представляют собой образец. Военные расходы, цифровая инфраструктура, искусственный интеллект, чрезвычайное управление и финансовые манипуляции теперь образуют единый аппарат, функция которого заключается не столько в разрешении кризисов, сколько в управлении ими.

Война в этом смысле — это поле битвы социального воспроизводства. Каждая чрезвычайная ситуация легитимизирует новые механизмы эксплуатации; каждое технологическое нововведение расширяет инфраструктуру наблюдения и контроля; каждая финансовая помощь создает новые возможности для накопления капитала. Поле битвы — это уже не просто отдаленный театр военных действий. Это также повседневная территория, на которой колонизируются, монетизируются и используются в качестве рабочей силы сами условия жизни.

Так обнажается главная идеологическая иллюзия нашего времени. Нас все чаще убеждают в том, что спасение заключается в иной геополитической конфигурации: многополярном порядке, цифровых валютах, искусственном интеллекте или новом балансе между Востоком и Западом. Эти преобразования реальны, но в их нынешней форме они не выходят за рамки горизонта, который мы и так видим. Многополярный капитализм остается капиталистическим. Цифровые деньги остаются денежным выражением стоимости. Искусственный интеллект не может заменить живой труд, от которого в конечном итоге зависит стоимость – он еще больше его разрушает.

Капитализм не сможет пережить нынешний фатальный кризис. Единственная наша надежда заключается в том, что катастрофическая иррациональность системы, теперь ставшая очевидной для всех, может всё же породить путь к спасению – стратегию выхода из той самой логики, которая нас поглощает. Последним препятствием на этом пути является наша собственная иллюзорная привязанность к рушащейся системе.

PS