Против поэтократии

В одной из глав своей замечательной книги «Другие миры» Федерико Кампанья рассказывает об увлекательных истоках этого эксперимента; государство Фиуме было основано по инициативе генерала и самого известного писателя, связанного с декадентской литературой в Италии, Габриэле Д'Аннунцио. В результате оккупации Фиуме Д'Аннунцио возник исключительно сложный промежуток в политическом климате Европы, опустошенной войной, в основе конституционных и культурных основ которой лежали равенство, свобода и эстетические эксперименты. Д'Аннунцио был не просто поэтом: он был признанным прозаиком и драматургом, героем войны, летчиком, бунтарем, новатором в мире моды, пионером в рекламе, эгоманьяком и заядлым потребителем кокаина.

Его, казалось бы, неисчерпаемая творческая энергия превратила его в международную знаменитость, а его фантазии потрясали воображение итальянцев. В последующие годы, когда фашистская партия захватила власть в Италии, режим присвоил элементы его эстетики, бросив неизгладимую тень на его наследие. Однако сам Д'Аннунцио не сводился к фашизму. Вступив в конфликт с итальянскими властями, Фиуме призвал к себе всех повстанцев против капитализма и англо-американского империализма: тогдашних только появившихся фашистов, а также синдикалистов, анархистов и коммунистов. «Я выступаю за коммунизм без диктатуры. Неудивительно, учитывая, что вся моя культура анархична. Я намерен сделать этот город духовным островом, откуда истинный коммунизм сможет распространиться на все угнетенные народы», — писал Д'Аннунцио. «Здесь большевистский чертополох превращается в розу любви».

Однако, хотя анархо-коммунизм Фиуме имел мало общего с суровостью ленинской доктрины, он также сбился с пути по ходу кровопролития. Это была форма «латинизированного большевизма», сочетающая культ поступка и обеспокоенностью положением угнетенных и требованиям рабочих с декадентской эстетикой и стремлением совершить духовную революцию посредством искусства. Все это происходило в безнадежно осажденном городе и благодаря усилиям международной бригады дезертиров, повстанцев, преступников и художников, откликнувшихся на призыв поэта. Д'Аннунцио признавал и подтверждал суверенитет всех граждан без различия пола, происхождения, языка, класса или религии.

Вот несколько строк из конституции Фиуме: «Все граждане обоих полов имеют полную свободу выбора и возможность заниматься всеми видами деятельности, профессиями, искусством и ремеслами. Граждане наделяются всеми гражданскими и политическими правами по достижении двадцатилетнего возраста. Независимо от пола, они становятся законными избирателями и имеют право занимать любые должности. Всем гражданам гарантированы основные свободы мысли, печати, собраний и ассоциаций. Любая религиозная вера допускается, уважается и может построить свой собственный храм».

Духовность Д'Аннунцио и его последователей была диаметрально противоположна фанатичному консерватизму католической церкви того времени. Фиуме был «городом жизни», пронизанным атмосферой интенсивного эротизма. Нудизм широко практиковался, даже самыми видными деятелями правительства, во имя более подлинной связи с природой. Женщины и мужчины участвовали в полиаморном сезоне, который свел с ума персонал местной больницы для венерических заболеваний. Гомосексуальность не просто терпелась, но стала неотъемлемой частью этики и эстетики революции. Глядя со своего балкона на людей, идущих рука об руку к известному месту для знакомств, Д'Аннунцио с одобрением заметил: «Посмотрите на моих солдат: они идут парами, как воины древнего фиванского легиона». Красота обнаженных тел и пламя юношеских страстей были живыми символами того, чего хотела достичь революция. После шестнадцати месяцев осады и пяти дней кровопролитных боев, 29 декабря 1920 года Фиуме капитулировал под обстрелом итальянского флота.

Республика Фиуме не была уникальной: существуют смутные параллели с Парижской коммуной (без религиозного аспекта, конечно), и даже с некоторыми радикальными милленаристскими религиозными общинами, которые мы находим в христианстве (Канудос в Бразилии), а также в исламе (идея и практика милленаризма в Ордене Ассасинов, когда все моральные запреты отменяются). В этих и подобных случаях члены не борются за утопию в длительном процессе, требующем дисциплины и жертв; они хотят воплотить утопию в жизнь сейчас. Однако оргиастический дух освобождения де-факто ограничивался итальянской элитой (которая пришла туда и оккупировала город), в то время как существовало молчаливое большинство (в основном венгры, хорваты и другие славяне), которые были социально более консервативны и воспринимали республику Фиуме как кошмар, разрушивший их образ жизни – они просто хотели выжить в тени этого грандиозного зрелища. Несмотря на эгалитарную риторику, это был своего рода коммунизм для правящего класса.

То, что происходило в республике Фиуме, не было случаем того, что Маркузе называл «репрессивной десублимацией», вседозволенностью, которая служит существующей власти как инструменту угнетения – достаточно вспомнить, как Трамп открыто обрушивается на своих оппонентов с вульгарными оскорблениями или как люди из окружения Нетаньяху открыто обсуждают, как пытать палестинцев. Фиуме Д'Аннунцио представляла собой скорее доидеологическую смесь разнородных элементов: увлечение беспорядочными половыми связями, наркотиками, зрелищными парадами, интенсивным переживанием сакрального и театральностью насилия войны и героизма, связанного с риском смерти… Что объединяет этот сериал, так это негативная черта: каждый элемент находится в резком противоречии с рутиной устойчивого буржуазного общественного порядка. Фиуме находилась в перманентном чрезвычайном положении, поэтому она не могла долго просуществовать.

Специалисты обычно относят Фиуме Д'Аннунцио к «протофашистским» формированиям, но я думаю, что слишком легко рассматривать хиппи-фашизм Д'Аннунцио как движение, которое неизбежно должно было закончиться настоящим фашизмом. В «фиумианстве» возникает определенное радикальное измерение, которое действительно послужило основой для фашизма, хотя и не только для него; но это измерение было скорее своего рода исчезающим посредником, которого необходимо было подавить, как только возник истинный фашизм – неудивительно, что итальянская регулярная армия расстреляла Фиуме и положила конец республике. Таким образом, фашистскому режиму приходится подавлять не эмансипаторное или либеральное наследие, а собственное подрывное ядро. Или, перефразируя старое предостережение не выплескивать ребенка из таза вместе с грязной водой: именно это и делает фашизм – он удерживает ребенка (псевдогармоничный новый режим), выбрасывая грязную воду, в которой ребенок рос…

Лучшей характеристикой республики Фиуме является «поэтический режим», как выразился Леопольд Фрёлих: «Фиумианизм вырос из футуристических и антибуржуазных движений. Д'Аннунцио объединил сильную националистическую идентичность в Италии с ницшеанством конца века. Своими клоунскими эполетами и эмоциональностью оперы-буфф власть Фиуме граничила с абсурдом. Тем не менее, это была поэтократия. В статье 65 Конституции Фиуме Д'Аннунцио предписывает, что «в каждой коммуне провинции будет хоровое общество и оркестр, субсидируемые государством. В городе Фиуме Коллегии эдилов будет поручено построить большой концертный зал, вмещающий не менее десяти тысяч человек, с ярусами сидений и достаточным пространством для хора и оркестра. Великие оркестровые и хоровые торжества будут совершенно бесплатными — на языке Церкви — даром Божьим».

Эти мечты о социальных поэтических зрелищах в некотором смысле указывают на фашизм, поскольку, как выразился Вальтер Беньямин, логическим результатом фашизма является «введение эстетики в политику». Д'Аннунцио ввел римское приветствие и одел своих приспешников в черные рубашки; он взял титул Дуче от латинского dux, родственного duke, но он также олицетворяет собой подавленное ядро фашизма. Сам Грамши здесь не был достаточно грамшианцевским в своей реакции на фиумианство – как будто он еще не был знаком со своим собственным понятием гегемонии: «Д'Аннунцио, глава легионеров, был изображен как безумец, театральный враг родины и зачинщик гражданской войны, противостоящий всем человеческим и гражданским законам. Для достижения своих целей власти разжигали самые сокровенные и глубокие чувства в коллективном сознании: оскорбление святости семьи, хладнокровное пролитие братской крови, неприкосновенность и свобода народа, оставленного на милость толпы пьяных, одержимых похотью солдат, девственность, оскверненная самыми необузданными сексуальными желаниями. Внедряя эти идеи, правительство сумело добиться почти полного консенсуса: общественное мнение манипулировалось с беспрецедентной легкостью».

Если правители Фиуме действительно «пробудили самые сокровенные и глубокие чувства в коллективном сознании» (или, скорее, в бессознательном), разве не слишком легко назвать это «манипуляцией» (что подразумевает полностью самосознающего агента, манипулирующего другими)? Широкая публика не была «манипулирована с беспрецедентной легкостью» – «манипулировался» круг вокруг Д'Аннунцио, в основном молодые итальянцы, прибывшие туда по его призыву; или, скорее, они «манипулировали» собой: они серьезно отнеслись к своей поэтической мечте и были готовы бороться за нее. Достижение фиуминизма было именно блестящим примером того, что Грамши позже назвал идеологической гегемонией: их «поэтическое» мировоззрение (и практика) сочетали в одном идеологическом пространстве жестокий национализм, прославление войны и т. д. с потенциально прогрессивными элементами – сексуальной эмансипацией и т.п. – описанными Грамши в удивительно традиционных терминах («нарушение святости семьи»). Более того, Грамши игнорирует поэтическую природу идеологического монстра фиуминизма.

Поэзия и война: разве они не противоположности? Нет: для того, чтобы сделать ужасы войны ощутимыми, необходима какая-то форма поэзии. И поэзия, играющая эту роль, не обязательно плохая – кем бы ни был Д'Аннунцио, он не был плохим поэтом; он был самым известным итальянским поэтом своего времени. Суть в более общем: в противоречивой идеологической ситуации поэзия определенно не может дать ответ – или, если и может, то это ужасающий ответ.

Против фашистской поэзии нам следует беззастенчиво обратиться к Платону. Репутация Платона пострадала из-за его утверждения о том, что поэтов следует изгнать из города. Это довольно разумный совет, судя по моему собственному опыту после Югославии, где путь к этническим чисткам был подготовлен опасными мечтами поэтов – боснийско-сербский лидер Радован Караджич лишь одним из них. Если у Запада есть военно-промышленный комплекс, то у нас в бывшей Югославии был поэтико-военный комплекс: югославская война была спровоцирована взрывоопасной смесью поэтических и военных компонентов. Незадолго до своего окончательного поражения в Фиуме Д'Аннунцио, как и Караджич, прибегнул к этническим чисткам: в одном из своих последних указов он приказал всем неитальянцам покинуть город…

Итак, вот основной аргумент Платона: «В конце концов, мы должны быть правы, не допуская поэтов в город, который будет находиться под властью правильных законов, потому что он пробуждает эту [злую] часть души и питает её, и, делая её сильной, уничтожает расчетливую часть, подобно тому как в городе кто-то, наделяя злодеев властью, отдаёт город им и развращает более благородных. Точно так же мы скажем, что подражательный поэт создаёт плохой режим в душе каждого частного человека, формируя призраки, очень далёкие от истины, и потакая глупой части души, которая не отличает большое от малого, а считает, что одно и то же одновременно большое, а другое малое».

Хотя легко было бы отвергнуть обоснованность этого аргумента, указав на то, что с бурным развитием искусственного интеллекта «вычислительная часть» наших душ, восхваляемая Платоном, представляет угрозу самому нашему выживанию, Платон, тем не менее, высказал верную точку зрения, особенно в отношении хорошо известного факта, что ИИ — это совокупность противоречий и галлюцинаций — чем сложнее становятся агенты LLM, тем больше они галлюцинируют. Разве противоречивое идеологическое здание фиуминизма не указывает на кустарную конструкцию ИИ? Стандартный упрек в адрес ИИ о том, что он не может писать стихи, следует перевернуть: он производит слишком много (плохих) стихов. Илон Маск и Питер Тиль — это сегодняшние Д'Аннунцио.

Substack