28 ноября, суббота

Существует ли право на секс?

22 октября 2020 / 11:20

23 мая 2014 года 22-летний Эллиот Роджер, бросивший колледж, стал самым известным в мире "инцелом" - involuntary celibate.

Термин теоретически может применяться как к мужчинам, так и к женщинам, но на практике он выделяет не целибатных мужчин вообще, а определенный тип целибатных мужчин: тех, кто убежден, что ему обязаны секс, и испытывают ненависть к женщинам, которые его лишают. Роджер зарезал ножом двух своих соседей по дому, Вейхана Вана и Чэна Хона, и их друга, Джорджа Чена, когда они вошли в его квартиру на Севиль Роуд в Айла-Виста, штат Калифорния. Три часа спустя он поехал в сторону общежития женское общества Альфа Фи, расположенного недалеко от кампуса Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Он выстрелил в трех женщин на лужайке, убив двух из них, Кэтрин Купер и Веронику Вайс. Затем Роджер поехал вдоль по Айла-Виста, убив одной пулей в грудь в магазине Deli Mart Кристофера Майкла-Мартинеса, также студента Калифорнийского университета, и ранив еще 14 человек. В конце концов, он разбил свой БМВ-купе на перекрестке. Он был найден мертвым полицией: Роджер застрелился, выстрелив себе в голову.

Между убийством трех молодых людей в его квартире и поездкой в сторону Альфа Фи, Роджер зашел в "Старбакс", заказал кофе и загрузил видео "Возмездие Эллиота Роджера" на свой канал в YouTube. Он также отправил по электронной почте мемуары-манифест в 107 000 слов "Мой кривой мир: история Эллиота Роджера" на разные адреса, включая родителей, терапевта, бывших школьных учителей и друзей детства. Вместе эти два документа подробно описывают мотивацию Роджера и предстоящую бойню. "Все, чего я хотел - это вписаться и жить счастливой жизнью, - объясняет он в начале "Моего кривого мира", - но я был изгнан и отвергнут, вынужден был пережить ощущения одиночества и ничтожности, и все потому, что самки человека не увидели во мне ценности".

Далее он описывает свое счастливое и богатое детство в Англии - Роджер был сыном успешного британского режиссера - затем последовало богатое и несчастливое отрочество в Лос-Анджелесе: это был скромный, не очень хорошо показывавший себя в спорте, застенчивый, немного странный и не слишком дружелюбный ребенок, который отчаянно желал быть крутым. Он описывает, как красился в блондина (Роджер был наполовину белым европейцем и наполовину малайзицем, а блондины были "намного красивее"); как ушел с головой в Halo и World of Warcraft; как его в летнем лагере отшила симпатичная девушка ("Это был первый опыт женской жестокости, которую я пережил, и это ужасно меня травмировало"); как его сводила с ума сексуальная жизнь сверстников ("Как мог страшный, уродливый черный парень получить белую девушку, а как же я? Я красивый и сам наполовину белый. Я происхожу из британской аристократии. А он - потомок рабов"); как он бросил учебу в нескольких школах, а затем колледж; как фантазирует о политическом порядке, в котором он бы правил миром, а секс был бы объявлен вне закона ("Все женщины должны быть помещены в карантин, как чума, которой они и являются"). Неизбежным результатом всего этого, сказал Роджер, стала его "война с женщинами", в ходе которой он "накажет всех женщин" за преступление лишения его секса. Он нападет на сестринство Альфа Фи, "самое горячее сестринство UCSB", потому что в нем состоят "те самые девушки, которые представляют все, что я ненавижу в женском поле ... горячие, красивые блондинки ... избалованные, бессердечные, злые сучки". Он покажет всем, что он "самый лучший, настоящий альфа-самец".

В конце 2017 года дискуссионная онлайн-площадка Reddit закроет размещенную на ней группу поддержки "Incel", "людей, которым не хватает романтических отношений и секса", состоявшую из 40 000 членов. Reddit сделал это после введения новой политики запрета контента, который "поощряет, оправдывает, подстрекает или призывает к насилию". То, что когда-то начиналось как группа поддержки одиноких и сексуально-депривированных людей, превратилось в форум, пользователи которого не только выступали против женщин, а также и "нонцелов" и "норми", которые с ними спят, но и зачастую оправдывали сексуальное насилие. Вторая группа инцелов на Reddit, "Truecels", после изменения политики сайта также была закрыта. На ее боковой панели было написано: "Никакого поощрения или подстрекательства к насилию или другой незаконной деятельности, такой как изнасилование. Но, конечно, можно писать, например, что за сексуальное насилие необходимо более легкое наказание или даже что оно должно быть легализовано и что распутные женщины заслуживают того, чтобы быть изнасилованы".

Вскоре после серии убийств, совершенных Роджером, инцелы начали распространять по маносфере обвинения в отношении женщин (и феминизма) – якобы именно они, в конечном счете, несут ответственность за то, что произошло. Если бы одна из этих "злых сучек" трахнула бы Эллиота Роджера, ему бы не пришлось никого убивать. (Николас Круз, который застрелил 17 учеников и сотрудников средней школы Марджори Стоунмана Дугласа в Паркленде, Флорида, в день Святого Валентина, поклялся в комментарии к видео на YouTube, что "Эллиот Роджер не будет забыт"). Феминистски поспешили указать на то, что и без того должно было быть очевидным: что ни одна женщина не обязана заниматься сексом с Роджером; что его ощущение сексуальных привилегий является ярким примером патриархальной идеологии; что его действия были предсказуемой, хоть и экстремальной реакцией на срыв этих привилегий. Они могли бы добавить, что феминизм, отнюдь не враг Роджера. Он вполне может быть той силой, которая сопротивляется системе, которая заставляла его чувствовать себя - скромного, немного неуклюжего, женоподобного молодого человека - неадекватным. Его манифест показывает, что именно молодые люди, а не девушки, издевались над ним: заталкивали его в шкафчики, называли неудачником, смеялись над его девственностью. Но именно девушки лишили его секса, а потому девушек пришлось уничтожить.

Можно ли также утверждать, что сексуальная непривлекательность Роджера была симптомом интернализации патриархальных норм сексуальной привлекательности мужчин со стороны женщин? Ответ на этот вопрос осложняется двумя вещами. Во-первых, Роджер был занудой, и именно его зацикленность на собственном эстетическом, моральном и расовом превосходстве, и так далее, которая заставила его нанести в совокупности 134 ножевых ранения соседям и их другу, а отнюдь не его неспособность удовлетворить требования гетеромаскулинности, заставляла женщин держаться от него подальше. Во-вторых, множество отнюдь не склонных к убийствам ботаников все же трахаются. Действительно, часть несправедливости патриархата, то, что не замечают инцелы и прочие "защитники прав мужчин", это то, как он делает привлекательными даже якобы непривлекательные категории мужчин: гики, ботаники, изнеженные, старые, обрюзгшие. А между тем есть сексуальные школьницы и сексуальные учительницы, сексуальные маньячки и милфы, но все они, подтянутые и горячие, представляют собой незначительные вариации одной и той же нормативной парадигмы. (Можем ли мы представить, что GQ опубликует статью, прославляющую обрюзгшее тело?)

Тем не менее, это правда, что такие женщины, с которыми Роджер хотел заняться сексом - горячие блондинки из женского общества - как правило, не встречаются с такими мужчинами, как Роджер, пусть даже они не зануды или не одержимы мыслями об убийстве, по крайней мере, до тех пор, пока они не заработают себе состояние в Силиконовой долине. Верно и то, что это как-то связано с жесткими гендерными нормами, введенными патриархатом: альфа-самки хотят альфа-самцов. И это правда, что желания Роджера - его эротическая фиксация на "избалованной, заносчивой, блондинке-шлюхе" - сами по себе являются функцией патриархата, как и то, как "горячая блондинка-шлюха" становится синонимом для всех женщин. (Многие в маносфере с радостью отмечали, что Роджеру даже не удалось убить женщин, которых он жаждал - будто это стало окончательным подтверждением его сексуального статуса омежки: Кэтрин Купер и Вероника Вайсс из Дельта Дельта отнюдь не были "горячими блондинками", они просто случайно оказались возле общежития Альфа Фи). Феминистский взгляд на поступок Эллиота Роджера и феномен инцелов в более широком смысле свидетельствует о сексуальных привилегиях мужчин, объективации и насилии. Но до сих пор в нем мало говорится о желании: о мужском желании, о женском желании и об идеологическом оформлении того и другого.

 

Считается, что если вы хотите получить политическую критику желания, то обращайтесь к феминизму. Несколько десятилетий назад феминистки практически в одиночестве занимались тем, как сексуальное желание – его предмет, способы выражения, фетиши и фантазии - формируется в результате угнетения. (Дискуссия Франца Фанона и Эдварда Саида об эротической стороне расового и колониального угнетения является важным исключением.) Еще в конце 1970-х годов Кэтрин МакКиннон потребовала, чтобы мы отказались от взгляда фрейдистов на сексуальное желание как на "врожденное естественное политически необусловленное стремление, разделенное биологически половым образом" и признали, что секс при патриархате по своей природе является насилием; что "враждебность и презрение, или вожделение хозяина к рабу, вместе с тревогой и уязвимостью, или вожделением рабом власти" являются его конститутивными эмоциями. Для радикальных феминисток, разделявших точку зрения МакКиннон, условия и структура сексуальности были заданы патриархальным господством, воплощены в порнографии и ею же утверждены. (Как сказала Робин Морган: "Порнография - это теория, изнасилование - это практика"). То, что были женщины, которые, казалось, могли получать удовольствие при таких условиях, считалось признаком того, насколько все плохо. Некоторые предпочитали решение, предлагаемое политическим лесбийством, которое заключалось в самодисциплине желаний. Но, возможно, даже лесбийский секс не предложил решительного выхода: как предположила МакКиннон, сексуальность в эпоху мужского господства, вполне может быть "настолько гендерно маркированной, что она несет в себе доминирование и покорность, независимо от пола его участников".

 

Некоторые феминистки в 1980-х и 1990-х годах выступили против радикальной критики сексуальности, выдвинутой МакКиннон и другими антипорн-феминистками. Они настаивали на возможности получать подлинное сексуальное удовлетворение при патриархальном режиме, а также на важном значении предоставления женщинам свободы его получать. МакКиннон не уважала таких "просексуальных" феминисток за то, что они путали приспособленчество со свободой и верили в то, что "женщинам просто нужен хороший трах". Справедливости ради, просексуальные противники МакКиннон не утверждали, что женщинам нужен хороший секс, хотя некоторые из них были весьма опасно близки к тому, что о них думала МакКиннон. Вместо этого они настаивали на том, что женщины имеют право на свободный от вины секс, включая гетеросексуальный секс, если они этого хотели. В статье "Горизонты похоти: поддерживает ли женское движение секс?", положившей начало секс-позитивному феминизму, Эллен Уиллис изложила основные аргументы против маккинонитской критики секса: что он не только лишает женщин права на сексуальное удовольствие, но и укрепляет "нео-викторианскую" идею, что мужчины хотят секса, а женщины просто терпят его. Главная социальная функция подобных представлений о сексуальности, по мнению Уиллис, заключается в ограничении самостоятельности женщин за дверьми спальни. Антипорн-феминизм, писала Уиллис, требовал от "женщин принять ложное моральное превосходство в качестве субститута сексуального удовольствия и ограничение сексуальной свободы мужчин в качестве субститута реальной власти".

После Элен Уиллис аргументы в пользу просексуального феминизма подкрепляются поворотом феминизма в сторону интерсекционизма. Исследования того, как патриархальное угнетение сосуществует с расовым и классовым – в частности что патриархат не всегда проявляет себя и не может быть понят независимо от других систем угнетения - заставили феминисток с неохотой выступать за прескриптивную универсальную политику, включая универсальную сексуальную политику. Требования равенства доступа к рабочим местам будут иметь большее значение для белых женщин из среднего класса, которым ранее предписывалось оставаться дома, чем для чернокожих женщин и женщин из рабочего класса, от которых всегда ожидали работы наравне с мужчинами. Аналогичным образом, сексуальная самообъективация может означать одно для женщины, которая в силу своей белизны уже воспринимается как парадигма женской красоты, но совсем другое для черной или цветной женщины или трансвеститки. Поворот в сторону интерсекционизма также поставил феминисток в неловкое положение с точки зрения ложного сознания: другими словами, с представлением о том, что женщины зачастую действуют против своих собственных интересов, даже когда они полагают, что делают именно то, что хотят. Сейчас считается, что важно верить женщинам на слово. Если женщина говорит, что ей нравится работать в порно, получать оплату за секс с мужчинами, фантазировать об изнасиловании или носить шпильки - и даже если она не просто наслаждается этими вещами, но считает их эмансипаторными, частью своей феминистской практики - тогда мы, феминистки, должны ей доверять. Это не просто эпистемическое утверждение: то, что женщина говорит что-то о своем опыте, дает нам серьезный, если не неоспоримый, повод считать это правдой. Это также, или, возможно даже в первую очередь, этическое утверждение: феминизм, который слишком свободно оперирует терминами самообмана - это феминизм, который рискует поработить тех, кого он обещал освободить.

Взгляды Уиллис, представленные в "Горизонтах похоти", до сих пор не утратили своего значения. После 1980-х годов мейнстрим на стороне феминизма, который по большей части принимает как данность желание - ваше желание приобретает ту форму, которую оно принимает, - и который настаивает на том, что действия на основании желания морально ограничены только рамками согласия. Секс больше не является проблематичным или беспроблемным с моральной точки зрения: он является просто желанным или нежелательным. В этом смысле сексуальные нормы похожи на нормы капиталистического свободного обмена. Важно не то, какие условия приводят к динамике спроса и предложения, почему одни люди вынуждены продавать свою рабочую силу, а другие покупать ее, а то, что и покупатель, и продавец пришли к соглашению. Однако было бы слишком легко сказать, что сексуальность позитивным образом представляет кооптацию феминизма либерализмом. Поколения феминисток, активистов движения геев и лесбиянок боролись изо всех сил за освобождение сексуальности от позора, стигмы, принуждения, насилия и нежелательной боли. Для этого проекта было важно подчеркнуть, что существуют пределы того, что можно понять о сексуальности извне, что сексуальные акты могут иметь частный смысл, который нельзя понять с общественной точки зрения, что бывают моменты, когда мы должны верить, что конкретный случай сексуальности вполне приемлем, даже если мы не можем себе представить, как такое может быть. Таким образом, феминизм не только ставит под сомнение либеральное различие между государственным и частным, но также и настаивает на нем.

Однако было бы нечестно утверждать, что конвергенция сексуальной позитивности и либерализма, какой бы непреднамеренной она ни была, в их общем нежелании ставить под сомнение формирование наших желаний, нет ничего предосудительного. Феминистки третьей и четвертой волн правы, когда говорят что, например, секс-работа - это труд, и он может быть лучше, чем мужской труд, выполняемый большинством женщин. И они правы, что секс-работники нуждаются в правовой и материальной защите, защите и безопасности, а не в спасении или реабилитации. Но чтобы понять, что такое секс-работа - как раз то, какие физические и психические действия покупаются и продаются, и почему это делают преимущественно женщины, и в подавляющем большинстве мужчины платят за него - конечно, мы должны что-то сказать о политическом формировании мужского желания. И, конечно же, всегда есть что сказать и о других формах женского труда: обучение, воспитание, уход, материнство. Сказать, что секс-работа - это "просто труд", значит забыть, что весь труд – мужской или женский – никогда не "просто труд", он всегда имеет половые характеристики.

Уиллис заканчивает текст "Горизонтов похоти" словами, что для нее "аксиомой является то, что партнеры по взаимному согласию имеют право на свои сексуальные прихоти, и что авторитарному морализму нет места" в феминизме. И все же, продолжает она, "поистине радикальное движение должно смотреть... по ту сторону права выбора и продолжать сосредотачиваться на фундаментальных вопросах. Почему мы выбираем то, что выбираем? Что бы мы выбрали, если бы у нас был реальный выбор?" Это необычный поворот со стороны Уиллис, который часто остается незамеченным даже теми, кто знаком с состоянием дел на фронтах половых войн. После того, как предложить этическое обоснование наших сексуальных предпочтений, какими бы они ни были, в качестве фиксированных пунктов, защитив их от моральной инквизиции, Уиллис говорит нам, что "истинно радикальный" феминизм задаст именно тот вопрос, который и порождает "авторитарный морализм": как бы выглядел сексуальный выбор женщин, если бы он не просто был бы результатом "переговоров", а действительно был свободным? Кажется, что Уиллис протянула одну конфетку, но спрятала другую. Но на самом деле она дала и то, и другое. Здесь, по ее словам, задача феминизма состоит в том, чтобы рассматривать в качестве аксиомы свободный сексуальный выбор, а также понять, почему, как всегда говорила МакКиннон, такой выбор, при патриархальном режиме, редко бывает свободным. Я предполагаю, что постоянно напоминая о первом, феминистки рискуют забыть второе.

Когда нам предъявляют согласие как единственное ограничение для нормального секса, нас подталкивают к натурализации сексуальных предпочтений, в которых фантазии об изнасиловании становятся не политическим фактом, а примордиальным. Но не только фантазии об изнасиловании. Возьмите в высшей степени сексуальных "горячих блондинок" и восточноазиатских женщин, сравнительную несексуальность чернокожих женщин и азиатских мужчин, фетишизацию и страх перед сексуальностью чернокожих мужчин, сексуальное отвращение к инвалидам, трансам и толстым. Это точно такие же политические факты, к которым по-настоящему интерсекциональный феминизм должен потребовать серьезного отношения. Но секс-позитивный взгляд на эти факты, в отрыве от призыва Уиллис к амбивалентности, грозит нейтрализовать эти факты, рассматривая их как неполитическую данность. Другими словами, позитивный взгляд на сексуальность может прикрыть не только мизогинию, но и расизм, эйблизм, трансфобию и любую другую систему подавления, которая проникает в спальню через кажущийся безобидным механизм "личных предпочтений".

 

"Если ты видишь красивый торс на гриндре, то скорее всего это азиат, который прячет свое лицо", - говорит мой друг-гей. На следующий день я вижу на фейсбуке, что гриндр запустил веб-сериал под названием "Что за дела?" (What the Flip?) В первом трёхминутном эпизоде красивый восточноазиатский парень с крашеными в синий цвет волосами и ухоженный, симпатичный белый парень обмениваются профилями в гриндре. Результат немного предсказуем. К белому парню, который теперь использует профиль азиата, почти не обращаются, а если они вдруг и появляются, то заявляют, что они "рисовые королевы" и любят азиатских мужчин за то, что их "хорошо драть сзади". Если он игнорирует их сообщения, то слышит в ответ оскорбления. В то же время входящие сообщения азиата наводнили поклонники. Впоследствии белый парень рассказывает, как был шокирован, в ответ азиат лишь только веселится. "Ты явно не в общем вкусе, но ты особенный и кого-то наверняка найдешь", - говорит расстроенный белый парень, прежде чем обняться с азиатом. В следующем эпизоде раскачанный парень внешностью Райана Гослинга меняется профилем с симпатичным на лицо, но пухленьким молодым человеком. В третьем эпизоде женоподобный юноша меняется с качком. Результаты, как и следовало ожидать, снова предсказуемы.

Очевидный парадокс сериала "Что за дела?" заключается в том, что гриндр, по своей природе, поощряет своих пользователей делить мир на тех, кто является и тех, кто не является жизнеспособными сексуальными объектами в соответствии с грубыми маркерами идентичности, то есть поощряет мыслить с точки зрения сексуальных "условий заключения сделок" и "требований". Таким образом, гриндр попросту углубляет ту колею дискриминации, по которой наши сексуальные желания и так уже движутся. Онлайн-знакомства - и особенно абстрактные интерфейсы тиндера и гриндера, которые привлекают внимание к самому необходимому: лицу, росту, весу, возрасту, расе, остроумию - возможно, взяли самое худшее из того, что есть в мире современной сексуальности, и институционализировали это на экранах наших смартфонов.

В качестве предпосылки для сериала было предположение, что поверхностность, телесный фетишизм, крайняя разборчивость свойственны именно геям. Мои знакомые геи постоянно утверждают нечто подобное; и все они чувствуют себя виноватыми, как преступники, так и жертвы (большинство считает себя и теми, и другими). Я не уверена, что приложения для знакомств преимущественно натуралов, такие как OKCupid или тиндер, могли бы снять веб-сериал, который бы стимулировал "сообщество" натуралов противостоять своему сексуальному расизму или фобиям в отношении веса. Если это и маловероятная перспектива, а я полагаю, что это так, то вряд ли потому, что натуралы не являются фашистами по отношению к внешнему виду тела или сексуальными расистами. Скорее всего натуралы – вернее, я должна уточнить, белые, полноценные цисгендерные натуралы - не привыкли думать, что в том, как они занимаются сексом, есть что-то плохое. Напротив, геи - даже красивые, белые, богатые, полноценные - знают, что с кем и как мы занимаемся сексом - это политический вопрос.

Конечно, существует реальный риск, что наши сексуальные предпочтения могут поставить под политический контроль. Мы хотим, чтобы феминизм был способен исследовать причины желаний, но без слатшейминга, стыда или самоограничений: нельзя говорить конкретным женщинам, что они на самом деле не знают, чего они хотят, или не имеют права наслаждаться тем, что они на самом деле хотят, с учетом согласия сторон. Некоторые феминистки считают, что подобное недопустимо, что любая открытость к критике желания неизбежно приведет к авторитарному морализму. (Этих феминисток можно представить сторонницами своего рода "сексуальной позитивности от страха", точно так же, как Джудит Скляр когда-то выступала за "либерализм от страха" - то есть либерализм, мотивированный страхом перед авторитарными альтернативами). Но есть и риск, что реполитизация желания стимулирует дискурс сексуальных привилегий. Разговор о людях, которые несправедливо подвергаются сексуальной маргинализации или исключению, могут проложить путь к мысли о том, что эти люди имеют право на секс, право, которое нарушается теми, кто отказывается заниматься с ними сексом. Подобная точка зрения является унизительной: никто не обязан заниматься сексом с кем бы то ни было. Это аксиома. Именно это Эллиот Роджер, как и легионы рассерженных инцелов, которые чествуют его за мученика, отказываются признавать. В ныне закрытой группе инцелов на ресурсе Reddit размещался пост под названием "Узаконить право на изнасилование женщин", в котором утверждалось, что "ни один голодающий мужчина не должен попасть в тюрьму за кражу еды, и ни один сексуально голодный мужчина не должен попасть в тюрьму за изнасилование женщины". Это мерзкая и лживая аналогия, которая раскрывает крайнее заблуждение, лежащее в основе патриархата. Некоторые мужчины исключены из сексуальной сферы по политически подозрительным причинам - в том числе, возможно, некоторые из мужчин были вынуждены изливать свое отчаяние на анонимных форумах - но в тот момент, когда их проблемы выплескиваются на женщин, которые "отказывают" им в сексе, а не на систему, которая формирует желание (их собственное и других), они пересекают черту, за которой находится моральное уродство и ложь.

В проницательной статье "Мужчины объясняют мне Лолиту" Ребекка Солнит пишет, что утверждение "ты не можешь заниматься с кем-то сексом, если он не хочет заниматься с тобой сексом", аналогично тезису "ты не можешь требовать чей-то сэндвич, если он не хочет делиться с тобой своим сэндвичем". Не получить кусочек чьего-то сэндвича - это тоже отнюдь "не форма угнетения", считает Солнит. Но такая аналогия усложняет не меньше, чем проясняет. Предположим, ваш ребенок вернулся домой из начальной школы и сказал вам, что другие дети делятся своими сэндвичами друг с другом, но не с ним. И предположим далее, что ваш ребенок цветной, или толстый, или инвалид, или плохо говорит по-английски, и вы подозреваете, что именно по этой причине его исключили из раздела сэндвичей. И тогда утверждение, что ни один из других детей не обязан делиться с вашим ребенком сэндвичем, едва ли кажется точным.

Но секс - это не сэндвич. Хотя ваш ребенок не хочет, чтобы с ним делились из жалости - точно так же, как никто на самом деле не хочет, чтобы с ним занимались сексом из милосердия, и уж точно не со стороны расиста или трансфоба – нам очевидно не кажется насильственным если бы учитель убеждал других учеников делиться с вашим ребенком, или если дети бы проводили политику равноправного распределения. В то же время государство, которое бы предпринимало аналогичные действия в отношении сексуальных предпочтений и практик своих граждан - которое требовало бы от нас "делиться" сексом поровну, - вероятно, считалось бы крайне авторитарным. (Утопический социалист Шарль Фурье предлагал гарантированный "сексуальный минимум", подобный гарантированному базовому доходу, для каждого мужчины и женщины, независимо от возраста или здоровья. Только после устранения сексуальных лишений, по мнению Фурье, романтические отношения могут быть по-настоящему свободными. Подобные социальные услуги должно было оказывать "любовное дворянство", которое, по словам Фурье, "знает, как подчинить любовь диктату чести"). Конечно, важно то, как подобные меры могли бы выглядеть: активисты защиты инвалидов, например, уже давно призывают к более инклюзивному половому воспитанию в школах, и многие приветствовали бы меры, обеспечивающее разнообразие в рекламе и средствах массовой информации. Но полагать, что таких мер будет достаточно, чтобы изменить наши сексуальные желания, полностью освободить их от колеи дискриминации, весьма наивно. И хотя можно вполне обоснованно требовать, чтобы группа детей делилась своими сэндвичами со всеми, вы попросту не станете утверждать подобное относительно секса. То, что работает в одном случае, не будет работать в другом. Секс - это не сэндвич, и он тоже не похож ни на что другое. Нет ничего иного, что точно так же раскалывало бы политически, и в то же время оставалось бы настолько сугубо личным. Так или иначе, мы должны найти способ мыслить сексуальность как таковую.

Трудности, о которых я говорила, в настоящее время наиболее ярко выражены в феминизме, исследующем опыт транс-женщин. Транссексуалки часто сталкиваются с сексуальным отчуждением со стороны цисгендерных лесбиянок, которые в то же время утверждают, что относятся к ним серьезно, как к женщинам. Это явление было названо транс-порноактрисой и активистом Дрю ДеВо "хлопковым потолком" - "хлопок", как в нижнем белье. Этот феномен реальный, но, как отмечают многие женщины-транссексуалы, само его название неудачно. В то время как "стеклянный потолок" подразумевает нарушение прав женщин на карьерное продвижение, "хлопковый потолок" описывает отсутствие доступа к тому, что никто не обязан давать (хотя ДеВо теперь утверждает, что "хлопковый" относится к нижнему белью женщины-транссексуала, а не к нижнему белью цисгендерной лесбиянки, которая не хочет заниматься с ней сексом). Но просто сказать транс-женщине, или женщине-инвалиду, или азиатскому мужчине "никто не обязан заниматься с тобой сексом" - это значит упустить что-то важное. Нет никакой привилегии на секс, и каждый имеет право хотеть то, что хочет, но личные предпочтения - ни членов, ни женщин, ни толстых, ни черных, ни арабов, ни индусов, мужчины-для-мужчин - никогда не бывают только личными.

В недавно опубликованном альманахом n+1 феминистка и транс-теоретик Андреа Лонг Чу утверждала, что транс-опыт, вопреки тому, как мы привыкли думать об этом, "выражает не истину идентичности, а силу желания". Быть трансом, по ее словам, "зависит не от того, кто кем является, а от того, кем хочет быть". Она пишет: "Я совершила переход ради сплетен и комплиментов, ради помады и туши, чтобы плакать в кино, чтобы быть чьей-то девушкой и позволить ей оплатить чек или нести мои сумки, ради доброжелательного шовинизма банковских кассиров и электриков, ради телефонного интима разговоров с подругами, чтобы поправлять в ванной стрелки макияжа, ради секс-игрушек, чтобы чувствовать себя горячей штучкой, ради тех страшных тайн, которые скрывают дайки, ради коротеньких шорт, топов бикини, и всяких платьев, и, боже, ради груди! Но теперь вы начинаете видеть проблему желания: мы редко хотим то, что должны бы хотеть".

Подобная декларация, как хорошо известно Чу, рискует подкрепить аргумент антитранс-феминисток: что транс-женщина приравнивает свойства женщины с атрибутами традиционной феминности, укрепляя тем самым патриархат. Ответ Чу: не настаивать, как это делают многие транс-женщины, на том, что быть транс-женщиной - это не вопрос идентичности, а вопрос желания: о разнице между тем чтобы уже быть женщиной, и желанием стать женщиной. (Как только транс-женщин признают женщинами, жалобы на их "чрезмерную женственность" – никогда не слышно столько жалоб на "чрезмерную женственность" цисгендерных женщин - начинают выглядеть неадекватными). Вместо этого Чу настаивает на том, что "нет ничего хорошего в том, чтобы навязывать желанию политические принципы", включая желание по отношению к тем самым вещам, которые являются синонимами женского угнетения: узкие шорты, топы бикини и "доброжелательный шовинизм". Она воспринимает это как "истинный уроком провала политического лесбийства". Другими словами, нам нужно полностью изгнать амбиции радикального феминизма, чтобы развернуть политическую критику сексуальности.

Аргумент работает в обе стороны. Если всякое желание нужно защищать от политической критики, то в том числе и желание, которое исключает и маргинализирует транс-женщин: не только эротическое желание определенных типов тел, но и желание не разделять женственность как таковую с "неправильными" типами женщин. Дихотомия между идентичностью и желанием, как предполагает Чу, несомненно, является ложной; и в любом случае права транссексуалов не должны опираться на нее - не больше, чем права геев должны опираться на идею о том, что гомосексуализм является врожденным, а не вопросом выбора (вопрос о том, кто такие геи, а не о том, чего они хотят). Но феминизм, который полностью отвергает политическую критику желаний, - это феминизм, который мало что может сказать о несправедливости отчуждения и неправильного восприятия, от которых страдают именно те женщины, которые, возможно, больше всего нуждаются в феминизме.

 

Таким образом, вопрос заключается в том, как жить в амбивалентной ситуации, когда мы признаем, что, с одной стороны, никто не обязан никого желать, что никто не имеет права быть желанным, но и, с другой стороны, что кто желанен, а кто нет - это политический вопрос, на который обычно отвечают более общими рассуждениями о господстве и исключении. Поразительно, хотя и в каком-то смысле неудивительно, что если мужчины склонны реагировать на сексуальную маргинализацию ощущением привилегии на женское тело, то женщины, пережившие сексуальную маргинализацию, как правило, отвечают на нее не словами о привилегиях, а словами о расширении прав и возможностей. Или, в той мере, в какой они говорят о привилегиях, то это право на уважение, а не на чужое тело. Тем не менее, радикальные движения за право на любовь к себе среди чернокожих, толстых женщин и женщин-инвалидов просят нас относиться к нашим сексуальным предпочтениям как к фиксированным нечетко. "Черное - это красиво" и "Большое - это красиво" - это не просто лозунги расширения прав и возможностей, это предложения по переоценке наших ценностей. Линди Уэст описывает изучение фотографий толстых женщин и задается вопросом о том, что было бы, если бы эти тела - тела, которые ранее наполняли ее стыдом и ненавистью к себе - были объективно красивыми. Это, по ее словам, не теоретический, а перцептивный вопрос: способ взглянуть на одни тела - свое собственное и другие - иначе, приглашая к сдвигу гештальта от отвращения к восхищению. Вопрос, поставленный радикальными движениями за право на любовь к себе, заключается не в том, есть ли право на секс (его нет), а в том, есть ли обязанность изменять, как можно лучше, наши желания.

Для того чтобы серьезно отнестись к этому вопросу, необходимо признать, что сама идея фиксированных сексуальных предпочтений является политической, а не метафизической. Политически корректно относиться к предпочтениям других людей как к священным: мы справедливо с осторожностью говорим о том, чего люди на самом деле хотят, или о том, как мг бы выглядеть какой-нибудь идеализированный вариант этих предпочтений. Таким образом, мы знаем, что авторитаризм - это ложь. Это верно, прежде всего, в сфере сексуальной, где призывы к реальным или идеальным желаниям уже давно используются как прикрытие для сексуального насилия в отношении женщин и геев. Но дело в том, что наши сексуальные предпочтения могут изменяться и изменяются, иногда под действием собственных желаний – конечно не автоматически, но и нельзя считать подобное невозможным. Более того, сексуальное желание не всегда в точности соответствует нашему представлению о нем, о чем могут свидетельствовать поколения геев и женщин. Желание может застать нас врасплох, привести нас туда, куда мы и представить себе не могли, или к тому, кого мы никогда не думали, что можем страстно желать или любить. В самых лучших случаях, в случаях, которые, возможно, питают наши надежды на лучшее, желание может противоречить тому, что политика выбрала за нас, и выбирать само для себя.

Источник


тэги
читайте также