В царстве последнего человека: как будущее исчезло из политики

В своих мемуарах Фрэнсис Фукуяма размышляет о своем интеллектуальном пути и о непреходящих политических вопросах, поднятых в его книге 1992 года «Конец истории и последний человек»

Сьюзен Зонтаг однажды[1] заметила, что «великие писатели — или мужья, или любовники». Мужья, по её мнению, надежны, вразумительны, великодушны и порядочны. Любовники капризны, эгоистичны, непостоянны и жестки. Мужья очищают разум; любовники направляют воображение. Это различие ещё лучше работает для политических мыслителей: Хабермас — муж, Деррида — любовник. Когда они пишут о себе, любовники пишут исповеди — вспомните Руссо и Де Квинси. Мужья пишут размышления, как Раймон Арон или Карл Поппер.

Политолог Фрэнсис Фукуяма — классический пример мужского начала. Его мемуары «В царстве последнего человека» не демонстрируют никакой сентиментальной назидательности; это история интеллектуального пути. Страницы, посвященные его семье и жизни японского американца в годы после Второй мировой войны, имеют важное значение для понимания причин его либерализма и, в равной степени, его чуткости к хрупкости либерализма. Америка дала его семье шанс обрести счастье; та же Америка лишила некоторых своих граждан основных прав именно в тот момент, когда почувствовала себя уязвимой и подверглась нападению. Его либерализм никогда не был безобидным, но подкрепляется неприятием релятивизма.

В 1974 году, только что окончив Корнель во время подготовки к аспирантуре по сравнительному литературоведению, Фукуяма провел несколько месяцев в Париже, изучая работы выдающихся французских теоретиков той эпохи — Ролана Барта, Жака Деррида и их окружения. В качестве ученика Аллана Блума, Фукуяма получил интеллектуальное образование в области классической политической философии, поэтому его потрясло появление постмодернизма в качестве мейнстрима. То, чему он научился, увлекаясь французской теорией, отражено в разговоре с литературоведом Юлией Кристевой, которая заверила его, что «Сталин был прав». Париж научил его тому, кем он не хотел быть. Он сбежал от постструктурализма (и никогда об этом не жалел) в корпорацию Rand[2] и занялся исследованиями в области безопасности, будучи убежден, что в эпоху, определяемую принципом взаимного гарантированного уничтожения, стратегические аналитики, такие как суровый реалист Альберт Уолстеттер, были одними из немногих здравомыслящих людей.

Фукуяма стал знаменитостью в 36 лет благодаря книге, которую мало кто читал, многие неправильно истолковывали, но которую все комментировали. «Конец истории и последний человек» (1992) своим названием говорит сама за себя. Книга была длинной и сложной, и пока автор был озабочен судьбой последнего человека, все остальные спорили о конце истории. Та половина названия, которая публикой игнорировалась, имела большее значение.

Фукуяма позаимствовал у Фридриха Ницше идею «последнего человека» и использовал её, чтобы выразить обеспокоенность по поводу того, что либеральная демократия делает с человеческим духом после своей победы. Но именно послание о «конце истории» сделало его известным на весь мир. И он ловко справился с неожиданной славой, игнорируя её и превращая в источник интеллектуальной независимости. В то время как другие неизменно спрашивали, верит ли он всё ещё в завершение истории, он задавал себе другие вопросы.

Фукуяма позиционирует себя как интеллектуального мастера-ремесленника — человека, превосходно владеющего деревообработкой и изготавливающего собственную мебель, — и классического социолога, для которого идеи являются гипотезами, подлежащими проверке. «Я всегда предпочитал фотографию живописи, — пишет он, — потому что фотография фиксировала то, что кто-то действительно видел».

Наиболее драматичные отрывки его мемуаров описывают разрыв Фукуямы с неоконсервативным окружением из-за войны в Ираке. Большая часть аргументации знакома по его книге «Америка на перепутье» (2006), но здесь он прямо заявляет, что несогласие внутри собственного круга, а не несогласие с оппонентами, является для него сутью либерализма. В то время как новообращенные критики войны озабочены тем, что пошло не так, он спрашивает, что мы сделали не так.

Подобное также позволяет нам воспринимать новую книгу Фукуямы не столько как личные мемуары, сколько как внутренний монолог либерала эпохи после завершения холодной войны. Критики по-прежнему интерпретируют «конец истории» как триумф Запада. Но Фукуяма напоминает нам, что американский дух конца 1980-х годов был скорее упадочным, чем триумфальным. Интеллектуальным бестселлером того времени стала книга Пола Кеннеди «Взлет и падение великих держав», анализ чрезмерного расширения имперской власти. На этом фоне оптимизм Фукуямы выражал противоположную позицию — и нигде пессимизм не чувствовал себя так комфортно, как в неоконсервативных кругах, к которым он тогда принадлежал.

Трансформации 1989 года сыграли решающую роль в становлении Фукуямы и во многом определили самоопределение современного либерализма. Фукуяма интерпретирует события в Восточной Европе как событие универсализма, сближение, объединившее в политическом плане весь мир.

Но, как предвидел антрополог Клиффорд Гирц в 1995 году[3], формирующийся международный порядок будет определяться не конвергенцией и полной победой западных моделей, а одержимостью идентичностью и различиями, в которой на поверхность выйдет «поток смутных разногласий и необоснованной нестабильности». По его мнению, миру после холодной войны предстояло столкнуться с двумя главными вопросами: «Что такое страна, если это не национальное государство?» и «Что такое культура, если это не консенсус?»

Сегодня Фукуяма сталкивается с пророческими опасениями Гирца, и в поисках ответов он заново открывает для себя государство как незаменимый институт любого либерального общества. Как можно быть либералом после конца универсализма, в момент, когда конец истории трансформировался в нечто несомненно более мрачное? Чтобы найти четкий ответ, мы должны переосмыслить 1989 год — и воспринимать его не как конец истории, а как год, положивший конец будущему.

Исключительность холодной войны заключалась не в столкновении двух образов будущего, а в том, что обе противоборствующие стороны руководствовались одними и теми же представлениями. Коммунизм и либерализм были соперничающими формами одной и той же грамматики. Они разделяли основополагающую предпосылку современной политики: завтра не просто отличается от сегодняшнего, но лучше, и люди обладают властью формировать его. Будущее было не горизонтом, а проектом — или, точнее, соперничающими проектами. Легитимность была заимствована из времени, которое еще не наступило. Именно это сделало XX век одновременно таким политическим и таким кровопролитным.

1989 год разрешил этот спор. То, что следует из политики, больше не дисциплинированной завтрашним днем, уже хорошо известно. Когда цель определена, политика сводится к управлению, а страсти, некогда связанные с будущим, уходят в прошлое: память, идентичность, возрождение, желание уже не лучшего мира, а утраченного. Ностальгия — вот, во что превращается политика, когда будущее недоступно. А когда будущее возвращается, оно возвращается скорее как угроза, чем как проект — климатический коллапс, миграция, искусственный интеллект, война — нечто, от чего нужно застраховаться и что нужно пережить, а не построить.

Фукуяма отчасти это понимал, и ему следует отдать должное за то, что эта интуиция отражена в названии. «Последний человек» — это не тот, кто добирается до конца истории; это тот, кому больше некуда идти. Ошибка — наша, и отчасти его — заключалась в том, чтобы отнести это представление к истории, тогда как оно принадлежало будущему. В таком прочтении мемуары — это не апология пророка, чье пророчество не сбылось. Это фиксация момента, когда либерализм научился жить в настоящем времени.

Fukuyama F. In the Realm of the Last Man. Profile / Farrar, Straus and Giroux, 2026.

FT

тэги
читайте также