Мания преследования как средство от одиночества. Д.Б. Пименов, 1989
Это эссе — действующая модель ковчега. Оно не «описывает» освобождение, оно его производит в тот момент, когда продираешься сквозь него. Тот, студент что дочитает до конца, совершит «радикальный прогул» — выпадет из алгоритма потребления контента и реальность приоткроется перед ним. Это текст-детектор. Для университетского реакционера, пусть он хоть трижды назовет себя марксистом, это логический провал, хотя на самом деле это прямой дебаггинг реальности цифровой эпохи.
Вступая в уважительную, но беспощадную полемику с Ильенковым, мы обязаны сразу поднять ставки до предела — вернуть из академического небытия его раннюю, еретическую «Космогонию духа» и скрестить её с батаевским концептом проклятой доли. Ильенков оставил нам страшное пророчество о мыслящем разуме, чья высшая космическая миссия — совершить тотальное самосожжение, вернуть долг остывающей материи и в гигантском акте разрушения запустить рождение новой Вселенной. Этот взрыв и есть батаевская проклятая доля — избыточная, бьющая через край солнечная энергия, которую алгоритмы Big Data и корпоративные намордники тщетно пытаются калькулировать и заземлить через поролон «цифровой этики». Космический избыток не поддается дрессировке, и живая человеческая субстанция — это и есть проклятая доля цифрового капитализма, его неустранимый внутренний симптом.
Наш радикальный прогул, наш плевок в интерфейс и прыжок сквозь стекло — это не просто студенческое хулиганство, а микроскопическая репетиция того самого космического пожара. Крик хохотуньи — это эхо солнечного взрыва, раскалывающее вязкую скукоту отчуждения. Вспомним финал первого фильма об Индиане Джонсе, где из вскрытого сакрального Ковчега вырвалось яростное потустороннее пламя. Ослепительный вихрь чистой субстанции мгновенно расплавил, выжег и стер в пепел лица глупцов, посмевших калькулировать и приватизировать тайну. Именно так действует освобожденный дух на дисциплинарные машины контроля.
Французский мыслитель Жорж Батай — известный не только тем, что делил всё человечество на испуганных глупцов и манипулирующих ими хитрецов, но и обращением к силе Солнца — глубже других почувствовал солнечный избыток, попытавшись выстроить на нем свою онтологию. Учитель Батая по философии, русский эмигрант Александр Владимирович Кожевников (он же Александр Кожев), в свое время неплохо его отчитал в личной переписке: «Ваша суверенность — это суверенность безработного интеллигента. Вы хотите тратить, ничего не производя, но ваша трата возможна лишь потому, что Базис уже кем-то построен, а Система гарантирует вам досуг. Это бунт внутри усадьбы, который не меняет хозяина».
И застряв в ловушке буржуазного быта, Батай оказался нечуток: его «тотальная трата» и суверенный экстаз так и не смогли предложить работающую модель диалога или коллективного праксиса. Это бунт одиночки, неспособного построить солидарность. Именно поэтому мы не остаемся в батаевском тупике, а насильно скрещиваем его проклятую долю с тяжелым индустриальным методом Ильенкова, конструируя диалог агентов там, где французский философ видел лишь красивое самосожжение.
Целью этого эссе является показать, что Ильенков (метафора органического интеллектуала индустриальной эпохи) и анти-Ильенков (метафора пролетария постиндустриальной эпохи) — это вполне годные попутчики на пути к социальной эмансипации и прогрессу. Вопрос стоит лишь о пространстве общей свободы и поиска солидаристских позиций. Но это уже тема для другого эссе о мультисубъекте, где приятно было бы посвятить себя фантазийным аппроксимациям, как сложносочиненная ризома из мигрантов, студентов, прекариата и прочих может попытаться найти свое место в общем движении. Констатируем лишь то, что базис (реальная жизнь мигрантов и прекариата в индустрии цифровой эпохи) меняется, а надстройка (марксистская университетская теория) нечутко застряла если не в конце XIX века, то в пространстве между мировыми войнами. И это полностью оправдывает наш пафос, пускай он и кажется кафедральным вомбатам ревизионистским. И пусть это не помешает славному штурму фабрики мыслей!
Этот текст сфокусирован в ином направлении: как переособрать язык своего мышления в сторону свободного от идеологических штампов, которые незаметно, но уверенно подчиняют нас идеологическим машинам. Самым опасным для мышления, как может показаться парадоксально, оказывается ортодоксальный университетский марксизм, который добившись гегемонии в гуманитарной академической среде, удивительнейшим образом наловчился не только транквилизировать все прогрессивное в прогрессисткое, но и становится реакционным инструментом.
В первую очередь это послание обращено к гикам, задумчивым программистам и абстрактным панкам, предположительно самой рефлексивной части грамшианского субъекта. Прогрессивным хипстерам, другими словами. Но и всем другим есть зачем прокатиться по этим горкам русскосибирского (этот текст написан в Новосибирске) сновиденческого пируэта. Говорить будем исключительно о скучных вещах, лишь иногда немного маниакально. Когда доверяешь языку (особенно новому), нужно уметь отдаваться ему, катиться по нему как по склону, дрейфовать. Поэтому эссе вышло несколько провокационным, плотным и некомфортным. Оно работает не как статья, а как инъекция смысловых потоков для тех, кто по двенадцать часов в сутки пялится в монитор, чувствуя, что за строчками кода исчезает жизнь, но неожиданно поймал ее между обессмысленными цифровым потоком. И жизнь успела что-то важное нашептать, пока снова не обратилась в иллюзию чуть меньше чем полностью состоящую из обрывков знаковых систем и ходульных интерпретационных схем прячущих реальность где-то на дне.
Рассматриваем ходули - это необходимо, чтобы двинуться в сторону жизни, которая, если верить Руссо (а хочется!) сама выводит человека на правильное русло и отбрасывает лишнее. Российский ортодоксальный марксистский дискурс сегодня вынужден осваивать повестку «цифровой этики» и «алгоритмической прозрачности». Стоит зацепиться за эти понятия — они критически важны для понимания самой механики «цифрового перехода» в производстве. Но мы используем их не для теоретических упражнений, а как инструментарий для дебаггинга реальности, обращенный к органическим интеллектуалам, прослойке которой все больше и больше программистов.
Мы ищем механизм преодоления отчуждения, превратив профессиональную рефлексию в политический орган, способный взломать систему изнутри. Это критически важно, так как сегодня многие из них довольно комично тешат себя надеждой, будто не оказались поглощены машиной культурного производства, которая чуть менее чем полностью состоит из унаследованной от гегельянства идеологической шелухи. Это смешно: 2026 год на дворе, а мы по прежнему живем в мире придуманном человеком, чьи «выводы ложны, а почти все его аргументы — это логические ошибки». Количество этого «товара» настолько зашкаливает, что для его описания приходится заново концептуализировать термин «идеологическая шелуха» в поле неомарксизма и деконструкции, возвращаясь к классическому определению: «Возьмите психологию, возьмите логику, возьмите классическую политическую экономию, возьмите историю — везде вы увидите одно и то же: в каждой из этих наук есть идеологическая шелуха, которую нужно уметь отбросить, чтобы найти под ней здоровое зерно фактических данных и теоретических обобщений» (В. И. Ленин. Материализм и эмпириокритицизм (1908). ПСС, 5-е изд., т. 18, с. 364.)
Этот тоталитарный дисциплинарный алгоритм должен быть гуманизирован и стать прозрачным (термин из словаря Ильенкова), перестать быть тотальным Бегемотом, Левиафаном пожирающим свободу и мысль. Да и не Левиафан на самом деле – а мелочь пузатая. Пришла пора этого вомбата, выдавливающего из себя кирпичи ортодоксальной репрессии отправить обратно в лес гегельянских заблуждений.
Шелуха - это тоже не пустая инвектива, это маячки партизанам институционального сопротивления. Возможно, на первый взгляд не ясно, о чем идет речь. Важнее осознавать куда ведет и против чего направлен: сопротивлению машине университетского марксизма, штрейкбрехерскому фасаду культурной гегемонии, чья подавляющая беличья сущность если и не тотальна, то достойна отношения через предлагаемую в этом эссе disruptive-оптику. Шелуха — это не просто «мусор» или «ошибка», это институциональная кожа Левиафана, его интерфейс соприкосновения с реальностью. Если для университетского марксизма шелуха — это «необходимая форма сознания», то для партизана институционального сопротивления это мишень.
Идеология подавления оттуда прет как немецкий танк на Сталинград. В этой системе субстанция живого человеческого общения и творчества подменяется математическим модусом управления, который провозглашает идеальную прозрачность интерфейсов и процедур. Наш DIY-Сталинград крепко ополчился против танков гегемонии.
Мы не замечаем насколько мы все метафизически интоксицированы! Пребывание внутри этой структуры порождает специфическую скукоту — вязкое состояние субъекта, чей интеллектуальный труд сведен к кликам и подтверждению согласия с правилами, которых он не создавал. Столкнувшись с проявлениями живой, несистемной субстанции — будь то стихийный протест, несанкционированный полет мысли или любая форма человеческой избыточности (назовем ее ласковым словом хохотунья), — этот дискурс мгновенно включает механизм реактивной объективации. Вместо понимания свободы система оплевывает её, оперативно внедряя новые термины вроде «информационной безопасности» или «социальной ответственности», превращая живой полет в контролируемую акциденцию. Специально выражаюсь так, чтобы избежать использование риторики давно протухшего гегельянства и догматического марксизма. Но к гадалке ходить не надо, чтобы понять наглядное: типичная дисциплинарная машина, которой нас научил сопротивляться Мишель Фуко!
Цифровая этика! Цифровая этика? Что-то хлопнуло глубоко внутри. Мерзковатое слово «бавовна» отменяем. Предлагаем новое: ее имя - хохотунья. Хохотунья — это возвращение к несистемной избыточности. Когда летит хохотунья, это не «хлопок» в новостях, это несанкционированный полет мысли, который принципиально не калибруется алгоритмом. Это взрыв, который смеется над попытками его «контролировать».
Небольшой экскурс в орнитологию. Хохотунья – это чайка, но не обычная, а другая. До недавнего времени обычно рассматривалась в качестве одного или нескольких подвидов более распространённой серебристой чайки. Этот вид присвоен современной культурой в качестве символа свободы, но не без налета реакционного прогрессизма. Стоит вспомнить «чайку по имени Джонатан Ливингстон». Эта рассказ Ричарда Баха, предвосхитивший моду на «личностный рост», был подхвачен адептами New Age. В нем соединились вульгарный Ницше и узнаваемый «схематоз» похожий на неврозоносные модели университетского марксизма. В российском гуманитарном дискурсе это целый спектр представлений от институционального марксизма близкого к актуальному искусству до Ильенкова и от Ильенкова до методологов. Попутное уточнение: первое поле связывается ортодоксальным подходом к Марксу, второе попыткам конструирования коллективного субъекта, через рекомбинации культурных мета языков и игровые практики.
Но не будем застревать на природе и философии, какими бы живыми, теплыми и ламповыми, они не казались и не манили. Вернемся к нашим угловатым и грустным цифровым пенатам, где человеческое общество пересобирает себя. Важна цифровая этика как надстройка над современной формой производства. «Цифровая этика», что неизбежно для любой идеологической конструкции, оказывается не наукой о благе, а дисциплинарной формой реактивной объективации, чья задача — заземлить любую низовую активность. Нам же, напротив важно искать способы предоставить этим множествам язык и голос. Эти инструменты вырывают из пут скукоты и скучные чайки становятся Хохотуньями. Крик Хохотуньи — резкий, неприятный хохот, кончающийся низкими нотами и доходящий постепенно до более высоких, на которых он обрывается. Крик, поднятый одной из обеспокоенных птиц, обыкновенно служит сигналом для волнения, быстро охватывающего всю колонию. Сотни птиц поднимаются в воздух и наполняют его оглушительным хохотом. Ни одна охота за рыбами, составляющими их главную пищу, — охота, в которой принимает участие всегда целое общество птиц, — не обходится без движняка, сопровождаемого тем же характерным хохотом.
Но хохотать нужно вовремя, пока мы тратим время на анализ этой скукоты лишь потому, что шум и прозрачность в цифровом модусе стали неразрывны: прозрачность интерфейса скрывает шум алгоритмического отчуждения. У Ленина, кстати, есть хорошая, годная экспликация «шума» как стратегия борьбы труда и капитала. В войнах оппоненты часто «перехватывают» стратегии друг друга. «Капиталисты и пресса капиталистов именно шумят, стараются перекричать истину, не дать выслушать ее, залить всё потоком ругани и выкриков...» (В. И. Ленин. Союз лжи (апрель, 1917). ПСС, т. 31, с. 217).
Мы живем в цифровую эпоху и важно уметь раскавычить этот динамический nomen nudum, чтобы доказать, что за фасадом технологического прогресса скрывается лишь невротическая попытка системы защитить свою неполноту от любого соприкосновения с нерегламентированной жизнью. Для веселого и наполненного истинным марксистки духом студента должно быть большой радостью по-хулигански долбануть этого глиняного колосса по ногам. Разбить ту прозрачную преграду, которым этот экспонат огородил себя в кафедральном музее.
Мотив разбитого стекла ключевой. Как тут не вспомнить прибалтийские приключения Олега Кулика, когда ему стеклом едва не отхватило руку! Символически это означает травму столкновения с интерфейсом алгоритмической прозрачности. Это важная кульминация постсоветского сновидческого пируэта: тот краткий миг невесомости, когда спящая в программисте обретает волю хулигана и сильно рискует. Этот пируэт позволяет нам на долю секунды оторваться от вязкой почвы «машины производства», чтобы в падении пробить рукой хрупкую, но опасную витрину идеологического комфорта. Только разбив это стекло, отделяющее нас от реальности, мы обнаруживаем, что за ним — не пустота, а пространство для Мультисубъекта, очищенное от гегельянской шелухи». В этот динамический момент можно переступить гипотетический труп и предельно трансгрессировать, плюнув на все красные линии: «Я — отрицательный тип. [...] Моя любимая забава — разбивать стекла. Стекло прозрачно, оно притворяется, что его нет, а оно есть. Оно холодное и мешает жить. Я хочу, чтобы его не было совсем» (Лимонов Э. Дневник неудачника).
Разбив окно витрины, пойдем добивать экспонат. Падай, глиняный Голем, рассыпайся с шумом! Этот шумный финал прямой онтологический удар под дых университетской гегемонии. Когда мы срываем с «цифровой этики» маску гуманизма, перед нами предстает не наука, а полицейский протокол, оформленный как забота. Это дисциплинарная дубинка, обернутая в мягкий поролон интерфейса. Нужно уметь переступать через гипотетические трупы, как учил на площадях Лимонов.
Для начала поищем определения материалистической анатомии контроля в рамках самого приятного и нетоталитарного извода органичного (Грамши не видел практического субъекта без вышеупомянутого хулиганистого студента) российского университетского марксизма. Перепрыгиваем от ортодоксального марксизма к деконструкции. Эффект реальности. Начинаем путь по территории вероятного союзника, вооружившись правильным, годным определением философии составленного с помощью ИИ: «Философия — это практика проведения разграничительных линий внутри наук. В сущности, это выявление всеобщих закономерностей мышления, где диалектика выступает методом, спасающим науку от стихийного одурения рассудка» (Ленин использовал этот термин в критике воздействия медиа на массовое сознание: «Во всех капиталистических странах по всему миру буржуазия ... употребляет миллиарды на одурение народа и на отравление сознания эксплуатируемых масс через посредство богатейшей прессы». О задачах газеты "Путь", ПСС, т. 21, с. 317).
Вооружившись цитатами, немного подрейфуем между кампусами и кафедрами.
Дрейф по коридорам «органичного» университетского марксизма — занятие специфическое. Здесь нас встретят не с лаем (привет Кулику, который никогда не осквернил себя болтанием в Универе как в проруби), а мягкой улыбкой и предложением обсудить базовые определения за чашкой кофе. Но мы помним: этот «самый приятный» извод — лишь самая эластичная часть идеологической шелухи, чья задача — упаковать танк гегемонии в бархатный чехол гуманитарного семинара. Одурить. Инструментализовать идеологическую шелуху, перебрать ее в идеологическую машину мягкого, но тотального подавления. Запрос на создание идеологического контрнаступления очевиден.
I. Базовые определения
Зря, конечно, Эвальд Ильенков в своё время не подружился с кибернетиками, а вступил с ними в беспредметные идеологические распри. Он не до конца эксплицировал, что алгоритмическая логика ЭВМ в его системе идеального весит не меньше, а подчас и больше, чем алгебра и начала анализа.
Диалектика шума и прозрачности, которую мы здесь вольно выводим из ильенковского дискурса, — это наш способ актуализировать его метод. Если «прозрачность» алгоритма — это высшая форма отчуждения (то самое лимоновское стекло, которое дразнит, но не пускает), то «шум» — это голос материального сопротивления системы.
Маркс гениально направил вырванную с мясом из идеалистического голема гегельянскую диалектику на базис. Но, как любой последовательный диалектик в своём горизонте, он не вполне зафиксировал то, что Жижек называл изобретением симптома. Кроме экономического симптома (учения о базисе и надстройке), ХХ век подарил нам ещё два, без которых «задумчивый программист» остается безоружным: психопатологический симптом (учение о субъекте) — в его самой точной версии через теорию невротических потребностей Ильи Кожухаря. Структурный симптом — через интерсубъективность Мерло-Понти, привитую на древо лингвистики Соссюра.
Вооружившись этой триадой, мы наконец стряхнем пыль с ильенкововидной машины академического лоска! Мы переберем этот механизм создания ложной очевидности (той самой прозрачности), чтобы понять, как он работает.
Но это потом, а пока — немного «поиграем модельками», как говорил Ваня «Айван» Серебряков. Ильенков искал единство и гармонию разума. Мы же ищем разрыв и симптом. Задумчивый студент будет безоружен, если будет верить в «чистую логику». Он должен видеть в коде не только порядок, но и психопатологию (невроз системы) и шум (её сопротивление).
Возьмём пример из повседневности: когда профессор произносит «всё очень просто», он в один клик активирует зеркальную поверхность шелухи. Он уплощает предмет, вырезая из него живое мясо противоречий, чтобы вы могли безболезненно его потребить и отправиться пить кофе. Эта прозрачность интерфейса — в учебных курсах, тестах, модулях — и есть фасад алгоритмического отчуждения. Вам кажется, что вы познаёте мир, но на деле вы лишь скользите по поверхности идеологического продукта, который заботливо оберегает вас от встречи с бездной Реального.
«Контроль» (привет студенческим киноклубам!) — это не только меланхоличный байопик о «Joy Division». В нашем контексте контроль — это гигиена прозрачности. А если контроль — это гигиена, то современный университетский марксизм — не более чем клининговая служба Левиафана. Его задача — следить, чтобы на зеркальной поверхности идеологии не осталось ни одного живого пятна, ни одного «грязного» отпечатка пальца реальной борьбы.
Надеюсь, те, кто прошёл через жернова вузовской системы, кожей прочувствуют пневматическую мощь этой мысли. Здесь мы и достаём свой «камень».
Закон сообщающихся сосудов: Шум и Прозрачность в современной индустрии смыслов не противоречат друг другу, а функционально дополняются. Это единая гидравлическая система. Чем агрессивнее и хаотичнее Шум (тот самый акцидентальный фон, в котором тонет субъект), тем выше спрос на Прозрачность — стерильные, упрощенные догмы. Прозрачность — это не истина, это всего лишь способ упаковки невыносимого шума в приемлемую для потребления форму «понятного контента».
Генезис скукоты: постоянное скольжение взгляда по этой идеально гладкой поверхности при одновременном погружении в вязкий гул порождает скукоту. В нашей системе координат скукота — это материальное ощущение сопротивления среды. Это состояние, в котором тело и мысль лишены возможности совершить свободный созидательный акт — тот самый «полет» или «пируэт».
Университетский марксист здесь выступает в роли оператора, следящего за уровнем давления в этих сосудах. Его задача — поддерживать гомеостаз: чтобы вы были достаточно дезориентированы Шумом, чтобы нуждаться в поводыре, и достаточно успокоены Прозрачностью, чтобы не начать крушить оборудование.
Нужно научиться вовремя плеваться и вбрасывать «странные» словечки — давать подножку Голему хотя бы в поле идеального (и снова привет Эвальду, с которым эта статья ведет свою уважительную, но беспощадную полемику). Пусть нашим инструментом станет карнавальная хохотунья — избыточная, предельно интенсивная версия ницшеанской, слишком свободной от человеческого и поэтому легко присваиваемой идеологическими машинами чайки: «Убивают не гневом, а смехом. Восстаньте, помогите нам убить духа тяжести!» (Ницше Ф. Так говорил Заратустра).
Вырванная из поэтического контекста, отобранная у чайки и переданная хохотунье, эта метафора превращается в стратегию сопротивления. В условиях тотальной скукоты и отчуждения субъект временно теряет способность к «субстанциальному» творчеству — он слишком глубоко увяз в вязкой среде. Единственной доступной формой жизни для него становится реактивная объективация — тот самый «плевок в хохотунью».
Плеваться — значит метить. Это акт присвоения реальности через нарушение её стерильности. Когда «субъект контроля» (будь то лощеный университетский марксист или цифровой этик на зарплате) сталкивается с хохотуньей, он испытывает не восторг, а невыносимую травму. Её полет — это живое, пульсирующее обвинение его собственной неподвижности. Его «прозрачный мир» заляпан слюной реальности, и клининговая служба Левиафана здесь бессильна.
Этот сюжет позволим себе описать в схоластическом дискурсе. Это оправдано тем, что мы оперируем nomen nudum, свободно обживаем понятия. Хохотунья. Шум. Прозрачность. Они если не пришли из никуда, но довольно случайно встретились нам на дороге и то, что мы их собрали вместе в систему, оправдывает самый глубокий, «ассемблерный» подход к ним как к универсалиям. Субстанция. Модус. Акциденция. Если забыли, любой философский словарь освежит эти краеугольные для философии раннего модерна понятия. Через эту логику можно, кстати, вполне удовлетворительно расписывать и отношения базиса и настройки.
Субстанция (хохотунья): Это свободный общественный труд, живая человеческая деятельность в её универсальности. Она обладает подлинной прозрачностью — совпадением сущности и явления в акте творчества (полета).
Модус (западня): Это капиталистическое разделение труда, превращающее «субстанцию» в товар, а мышление — в накопление шелухи. В этом модусе истина всегда оказывается «оклеветанной» реактивной объективацией.
В этом модусе истина (хохотунья) всегда предстает оклеветанной и ее загоняют в западню. И в университете эта форма эксплуатации особо зрима. Поскольку машина контроля (университетский марксизм) не может постичь полет, она объявляет его «ошибкой», «инцидентом» или «угрозой безопасности». Западня для хохотуньи окончательно локализует место преступления: университет. Здесь процесс оклеветывания истины поставлен на промышленный поток.
В итоге мы видим усиление философской позиции. Как минимум один из трех членов грамшианского триплексного субъекта вооружен методом.
В этой точке удобный момент раскавычить саму природу нашей деконструкции. Выбор Ильенкова в качестве отправной точки для манифеста программиста-партизана не произволен. Ильенков искал идеальное в опредмеченном труде индустриального рабочего, брезгливо отказывая ЭВМ в праве на человеческий разум. Анти-Ильенков — это диалектический ответ самой истории: сегодня алгоритм стал новой, высшей формой идеального, в которой заперта живая человеческая субстанция — наш свободный созидательный труд. Капитал совершает тотальный подлог, подменяя эту субстанцию своими модусами — интерфейсами UX/UI и алгоритмами контроля, и заваливая каналы понимания тоннами акциденций — шумом цифровой этики, комплаенса и бесконечных пользовательских соглашений. Университетский марксизм работает здесь как служба гигиены, убеждая нас, что эти модусы и есть окончательная истина. Но мы соединяем метод Ильенкова с фасеточным зрением программиста не для схоластических игр.
Мы пересобираем их в единый политический орган, чтобы пробить стекло модуса, смахнуть шелуху акциденций и вернуть человеку право на свободную, субстанциальную жизнь. Анти-Ильенков – это наш агент в мире компьютерных сетей, Ильенков – это наш агент в материальном мире. Для того чтобы ухватиться за истину (теоретическую основу праксиса) как за нить Ариадны, нужно уметь конструировать диалог этих агентов. По отдельности их языки беспомощны, а категории «субстанции» и «модуса» — не объективная реальность, а лишь наши логические инструменты. Из-за несводимости контекстов информационной и индустриальной эпох этот эпистемологический разрыв делает невозможным автоматическое сведение двух оптик в одну точку, требуя от нас прямого дизруптивного синтеза. Так выглядят алхимия и герменевтика в наше время, добавлю я озорно!
Алхимия и герменевтика нашего времени требуют верификации метода не на кафедральных симулякрах, а на мясе живой истории. Стоит пропустить через сообщающиеся сосуды нашей триады (субстанция — модус — акциденция) ключевые уличные события прошлого десятилетия, чтобы увидеть: два наших агента по отдельности слепы, но в точке пересечения они выдают чистый праксис деконструкции.
Взгляните на парижские баррикады «желтых жилетов»: здесь материальный базис французской провинции восстал против бензинового налога, обрушив бунт «нефтяной» субстанции на сытый и стерильный Париж. При этом их ризоматичная самоорганизация шла через алгоритмический модус соцсетей, полностью выламываясь из рамок старых левых партий и профсоюзов — прекариат перехватил сетевые стратегии системы, чтобы сорвать с нее бархатный чехол и нанести прямой физический удар по витринам капиталистического Вавилона.
Перенесите фасеточный взор на вашингтонский Капитолий, и вы увидите ту же гидравлику: площадной, физический бунт «одноразовой Америки» против кастовой элиты был разогрет цифровым Шумом альтернативных платформ, конструировавших сетевую психопатологию заговоров. В момент штурма произошло то самое буквальное, лимоновское разбивание интерфейса — пролом стеклянных дверей, когда спящая в программистах и обывателях воля хулигана на долю секунды разрушила витрину идеологического комфорта США.
От Парижа до Вашингтона разворачивается один и тот же DIY-Сталинград. Живая, кровоточащая субстанция масс использует Шум цифровых сетей (агент анти-Ильенков), чтобы пробить идеальную Прозрачность либерального UX/UI-спектакля и нанести прямой онтологический удар по базису (агент Ильенков). Это и есть полет хохотуньи — когда провинция и малые города просыпаются, превращая «цифровую этику» господ в кучу вонючего пепла и грязного тряпья.
Философия как теоретическая практика проведения разграничительных линий достигает здесь своего предела: мы не «улучшаем» университетский марксизм, мы проводим черту между его гигиенической прозрачностью и нашей живой субстанцией. Итогом этой деконструкции становится не новая порция шелухи, а стратегия прямого антропологического действия.
«Маркузе предложил теорию "нового субъекта", который состоит из тех, кто не интегрирован в систему потребления: это радикальное студенчество, интеллигенция, безработные низы и национально-освободительные движения Третьего мира. Для него это союз тех, кто еще сохранил способность к "Великому Отказу", потому что их потребности еще не полностью сформированы рекламным аппаратом капитализма» (Цветков А. мл. Из лекции «Герберт Маркузе: Философ Великого Отказа»).
Но уходим из аудиторий. Не для того, чтобы сжечь мосты, а чтобы совершить акт радикального прогула. Нагнать жути: не ходить туда, например, 13 дней или, если слишком «палевно», просто 13-го числа, когда оно совпадёт с пятницей.
Это наш академический «камень в стекло» дисциплинарной скукоты. Пока Голем ищет нас в списках, сверяя явку с алгоритмом, мы обживаем пространство реальной субстанции, превращая само своё отсутствие в политический жест. Вернёмся ли мы? Возможно. Но уже не как послушные потребители идеологической шелухи, а как те, кто научился хохотать в лицо дисциплинарному санаторию. И спасибо Борису Клюшникову за подсказку, когда он назвал наш «Медиаудар» прогульщиками.
Тема следующего семинара: Разбор социальных практик, порождающих сверхпрозрачные идеологические машины. Наш метод — приговор научному знанию, которое в силу своей тотальности пропитало не только области теории и культуры, но и заползло в мельчайшие микротрещинки повседневности. В качестве мишеней мы берем изводы якобы эмансипаторных систем, вызывающие у широкой публики оптимизм, а у нас — тихий ужас. В прицеле — «эко-активизм» и «корпоративный гуманизм». Это фронтальная атака на самые «чистые» и «добрые» витрины Капитала. Война объявлена. Камень уже летит.
Современный «эко-активизм» являет собой предельный случай того, как «субстанциальная» потребность человечества в восстановлении единства с природой перемалывается машиной «реактивной объективации». Вместо реального изменения способа производства нам предлагают «эстетизированную» прозрачность раздельного сбора мусора и углеродных индексов, которая служит лишь интерфейсом для бесконечного бюрократического шума квот и экологических стандартов. Эта идеологическая шелуха создает иллюзию спасения планеты, в то время как живая природа остается лишь объектом калькуляции и отчужденного созерцания. Субъект, погруженный в эту скукоту бесконечных мелких ритуалов потребления, лишь имитирует полет, на деле заземляя любой радикальный протест против системы капитала через введение новых «зеленых акциденций», превращающих живую тревогу в рыночный актив. Аналогичным образом «корпоративный гуманизм» выстраивает систему тотального контроля под видом заботы о «человеческом капитале».
Здесь прозрачность психологического комфорта и «инклюзивности» маскирует неустранимый шум эксплуатации и «структурного» неравенства. Любое живое проявление «человеческой субстанции», не укладывающееся в «корпоративный этикет», немедленно подвергается «реактивной объективации»: искренняя радость или гнев маркируются как «непрофессионализм» или «несоответствие ценностям компании». Это заставляет работника существовать в состоянии хронической скукоты, где его тело и эмоции превращены в функциональные модусы, а любая попытка подлинного полета пресекается внедрением новых слоев идеологической шелухи о «миссии» и «командном духе».
Этот тихий ужас перед «эмансипаторными машинами» оправдан тем, что они не освобождают человека, а лишь совершенствуют технологию его заземления. В обоих случаях мы видим триумф непоследовательной философии, которая боится признать «априорную» неполноту существующего строя и потому плодит «зеркальный ряд терминов» в кавычках. Раскавычить эти машины — значит увидеть, что за их оптимистичным фасадом скрывается лишь невротическая попытка системы защитить свою вязкую скукоту от соприкосновения с реальностью.
Прокатились на скейте по ницшеанской волне. Португалия, высота с семиэтажный дом. Теперь — возвращаемся в аудиторию. Будем работать в привычном для академического марксизма нарративе: нам важно занырнуть к базису, к цифровизирующемуся бешеными темпами производству 20-х годов XXI века. Обнажим механику «цифрового перехода», но с одной поправкой: мы не уверены, что гегельянская логика прогресса здесь всё ещё рабочая.
Экспериментально сменим оптику — будем смотреть фасеточными глазами программиста. На что бы он ни обратил свой дискретный взор, он видит лишь финальную стадию аннигиляции: материальное перманентно проигрывает экрану его персонального компьютера.
Из алгоритмического перемалывания сказанного выстраивается единая матрица цифрового контроля. В традиционной гносеологии прозрачность означала отсутствие преград между субъектом и истиной, но в цифровом дискурсе она инвертируется: чем безупречнее интерфейс (UX/UI), тем надежнее скрыта реальная архитектура системы. Прозрачность возводится в «этический стандарт» лишь для того, чтобы легитимировать сокрытие субстанции — тех самых алгоритмов и данных, что осуществляют реальное управление поведением. Это «чистое стекло», за которым возведена глухая бетонная стена.
При этом то, что подается под видом «этических протоколов» и «комплаенса», на деле оказывается бесконечным технологическим шумом. Огромные массивы текстов — от пользовательских соглашений до деклараций конфиденциальности — созданы не для чтения, а для симуляции законности через бюрократическую вязкость. Этот шум пожирает время и внимание, провоцируя интеллектуальный паралич: пользователь соглашается с условиями не из понимания, а от дезориентации в избыточности пустых знаков. Так эксплуатация становится невидимой, окончательно растворяясь в сложности процедур.
Итогом становится тотальная подмена субстанции модусом. Живое творчество и общение, обладающие внутренней свободой и непредсказуемостью, принудительно переводятся в математический режим. Любой акт коммуникации переплавляется в «контент», обязанный соответствовать метрикам эффективности и протоколам модерации.
Термины вроде «инклюзивности», «безопасности» и «этики» в этом контексте — не более чем внешние наслоения, очередная идеологическая шелуха. Они необходимы лишь для того, чтобы подмена живого человеческого процесса сухим математическим расчетом выглядела как гуманистический прогресс. Противоречий во всем вышевыплюнутом из глубины мыслящей души — души того, кто вообразил себя компьютерным гиком, рядовым сетевого ризоматичного цеха — выходит ровно необходимое количество. Этот текст сшит из них, и в этом его дисциплинарная честность. С точки зрения «органичного» университетского марксизма это катастрофа и логический провал, но с позиции дизруптивной практики — это и есть работающий механизм деконструкции. Адорно определенно оценило бы это торжество негативной диалектики.
Наш путь к гнозису как к праксису продолжается. Ильенков и Анти-Ильенков - эти гипотетические товарищи по «мультитюду» движутся по разным траекториям, но в одном верном направлении. Не стоит вмешиваться в их совместный вектор — дрессировке они всё равно не подлежат.
Это эссе заканчивается цитатой из Цветкова: «Студенчество для Маркузе — это слой, который обладает временным иммунитетом к социальной дрессировке. Пока ты учишься, ты находишься в зоне "интеллектуального избытка". Интеллигенция здесь выступает не как кабинетные ученые, а как те, кто переводит глухое биологическое недовольство низов на язык политического действия, взламывая монополию системы на истину» (Цветков А. мл. «Маркузе и призрак 68-го»).
Это несколько странное, в том числе и для самого автора, писавшего его в ажитации свойственной гипермании, эссе написано не для конструирования очередной кабинетной доктрины и тем более изобретении новых первопонятий. Больше чем сто лет назад стало понятно, что философский текст на это не способен! Текст работает принципиально иначе: как дизруптивный синтез и панк-алхимия, насильно сталкивающая лбами Спинозу, Ильенкова, сибирский дрейф и фасеточную оптику программиста.
Философия возвращается сюда в своем изначальном модусе — как праксис и инструмент дебаггинга реальности, превращающий сухие абстракции в инъекцию прямого действия. Это мануфактурное DIY-оружие, собранное из чужих языков и концептов ради одной цели — экспроприировать у системы приватизированные ею интерфейсы «цифровой этики» и «алгоритмической прозрачности». Метод радикального прогульщика заключается в лингвистическом пиратстве: содрать поролон гуманизма с корпоративных намордников, раскавычить ходульные схемы университетской гигиены и запустить в небо заразительный, несистемный крик хохотуньи.
Настоящая теория не улучшает мертвый академический марксизм, а проводит жесткую разграничительную линию между его стерильным клинингом и живой, кровоточащей человеческой субстанцией. Текст предлагает гикам и абстрактным панкам не созерцание, а DIY-Сталинград — прыжок, разбивающий витрину идеологического комфорта, за которой скрывается глухая бетонная стена. Война объявлена, камень летит, и Голем гегемонии обязан рассыпаться в кучу вонючего пепла и грязного тряпья.