Боевик Кристофера Нолана, снятый по мотивам древнегреческой поэмы Гомера и обошедшийся в 250 миллионов долларов, — замечательный способ спрятаться от жары на несколько часов
Фирменные скачки и неожиданные повороты сюжета Нолана относительно легко воспринимаются и вполне уместны для «Одиссеи», повествования, состоящего из множества историй, вложенных одна в другую. Мои дети получили удовольствие. В отличие от некоторых других фильмов Нолана, «Одиссея» не так скучна, но только благодаря исходному материалу, который невозможно полностью испортить. Это семейное аудиовизуальное зрелище, похожее на грандиозный фейерверк на День независимости, — и с примерно таким же уровнем нарративной и эмоциональной глубины.
Как и в своих предыдущих фильмах, Нолан интересуется разрывами пространства и времени, магией, фокусами, ремеслом, технологиями, соперничеством, подменой, масками, недопониманием, тем, что мы помним, и тем, что мы предпочитаем забыть. И снова выживание изображается как своего рода триумф. И снова присутствуют долгие клаустрофобные сцены утопления и почти утопления, а также технически впечатляющие эпизоды, в которых здания объяты пламенем и взрываются транспортные средства. И снова мы наблюдаем за отчаянными попытками мужского персонажа вернуть и/или отомстить за объект своей любви. Я надеялась, что близость Нолана к этим гомеровским темам подтолкнет его к новым творческим высотам и позволит ему создать более правдоподобных персонажей. Но в «Одиссее» присутствует обычно свойственное его творчеству сочетание грандиозности и поверхностности. Без ванночки для ушной серы – которую использует вечно нервничающий Эврилох, обреченный помощник Одиссея в исполнении Химеша Пателя, чтобы благополучно проплыть мимо сирен – мне было бы непросто пережить жуткий грохот ударов палок, посохов, мечей, лязга доспехов, грохота молний, бушующих волн, стонов, криков, рушащихся дворцов и горящих храмов. Но в отличие от Мэтта Дэймона, отказавшегося от запасов серы и привязанного к мачте Одиссея, когда они проплывали мимо сирен (обнаженных женщин, лежащих на каких-то очень неудобных на вид скалах), я смотрела на кораблекрушения и кровавые бойни без каких-либо мучительных эмоций. Мои глаза оставались сухими, даже глядя на милашку пса Аргоса, чье щенячье очарование предсказуемым образом преувеличено, чтобы соответствовать нашим представлениям о любви к животным. Ах, если бы только к человеческим персонажам отнеслись подобным вниманием.
Гомеровский эпос уже сам был адаптацией. Для поэмы использовалась относительно новая технология — письменный алфавит — для фиксации уже существующих мифологических традиций, в которых переосмысливалась история возвращения ветерана домой таким образом, чтобы она соответствовала сложным проблемам грекоязычных людей архаического периода, эпохи миграции, колонизации и урбанизации. Некоторые греческие города VII века до н.э. были под управлением олигархии, другие управлялись царем. Поэма прослеживает нагнетание напряжения между потребностями и желаниями разных групп людей — товарищей Одиссея или женихов его жены Пенелопы — и одного могущественного и хитрого человека, который хочет править всеми и обрести вечную славу. Записанная в период серьезных культурных и технологических перемен, поэма представляет миф о возвращении во времени и пространстве, одновременно показывая его опасности и издержки. «Одиссея» затрагивает проблемы встречи с чужаками, гостеприимства или отказа в таковом. Современные параллели очевидны, и фильм Нолана намекает на некоторые из них, пусть и в интересной, но неполноценной форме. Однако образность фильма слишком запутана, персонажи слишком слабо проработаны, чтобы оправдать возложенные на него надежды в плане масштабных идей – хотя режиссер очень хорошо передает масштабы взрывов и гигантов.
Экранизации не обязательно должны следовать оригиналу с точностью, сравнимой с переводом. Некоторые из лучших экранизаций радикально перерабатывают или даже отвергают исходный материал, предлагая то, что Харольд Блум назвал «серьезным искажением» канона. Самые запоминающиеся творческие отклики на «Одиссею» — такие как «Елена» Еврипида, «Энеида» Вергилия, «Потерянный рай» Мильтона, «Улисс» Джойса, «Омер» Уолкотта, «Пенелопиада» Этвуд, «Цирцея» Мадлен Миллер или пьеса Лизы Петерсон, действие которой разворачивается в современном лагере для мигрантов, — переосмысливают структуру, сюжет и смысл поэмы. В теории Нолан, кажется, понимает эту задачу и связанные с ней опасности. Его первый полнометражный фильм «Преследование» (1998) представляет собой яркий черно-белый триллер об опасностях слежки за чужаками в пространстве и времени. Как предполагается в фильме, охотник с большей вероятностью сам станет жертвой, если у потенциального преследователя отсутствует четкая идентичность, помимо ошибочной веры в собственную изобретательность. Но знание того, каких искушений следует избегать, не то же самое, что их избегать на самом деле – как это на собственном горьком опыте узнают люди Одиссея, убив священный скот Гелиоса. Одиссей Гомера возвращается домой, потому что ему удается, хотя бы временно, умерить свои желания – есть мясо и пить вино, видеть жену, управлять своим домом и землей, убивать, победить время и преодолев угрозу забвения, вписать свое славное имя в историю. Но в «Одиссее» Нолана нет никакой умеренности: каждая секунда наполнена событиями, светом и шумом, и ничто никогда не опускается до человеческого масштаба.
Зрелищность Нолана грозит заглушить всю историю, в то время как возвышающиеся волны темного как плотное вино моря — скорее почти черного, нежели бордового — грозят затопить корабль его героя. Внешне эта «Одиссея» часто напоминает другие экранные «эпопеи» XXI века, не в последнюю очередь трилогию Питера Джексона «Властелин колец». Визит в Страну мертвецов напомнил мне экспедиции за Стену в «Игре престолов». В конце фильма один из персонажей отправляется «плыть в закат», и я почти что ждала, что все перейдут на эльфийский. В фильме нет той стильной минималистичности, что присуща «Возвращению» Уберто Пазолини (2024), где почти голый, израненный и отчаявшийся Ральф Файнс разрывается между противоречивыми чувствами по поводу своего возвращения домой к весьма убедительно страдающей Жюльетт Бинош. Без бюджета на богов или спецэффекты этот фильм предлагал нам задуматься, что же осталось от «Одиссеи» и её героя, если оставить от него только сухожилия и кровоточащее сердце. Нолан же предлагает нам настоящий шведский стол.
Нейтральный по расовой принадлежности кастинг в «Одиссее» Нолана неизбежным образом вызвал осуждение в некоторых кругах. Но в решении Нолана нет ничего прогрессивного. Большинство небелых актеров — Зендая, Лупита Нионго, Химеш Патель, Кори Антонио Хокинс, Трэвис Скотт — играют разнообразные версии «чернокожего лучшего друга», единственная роль которого в драме — оказывать помощь белому главному герою. Скотт, в роли барда Фемия с Итаки, выкрикивает несколько слов и стучит палкой, но ему не предоставили возможность спеть, рассказать историю или сыграть на лире: самая мелодичная нота в перегруженном саундтреке раздается благодаря щипку лука Одиссея - прекрасный звуковой образ лучника как музыканта позаимствован непосредственно из поэмы. Двойная роль Нионго в качестве Елены и Клитемнестры слишком недоработана; ей отводится всего несколько минут экранного времени, чтобы поучаствовать в ряде коротких сцен, изображающих женщин-жертв: возмущенную скорбящую мать, раскаявшуюся в прелюбодеянии избитую жену.
Здесь больше женских персонажей, чем в большинстве фильмов Нолана, но только благодаря исходному материалу. Но ни одна из них не произносит длинных монологов, в отличие от того, что присутствует в поэме. Калипсо Гомера произносит удивительно возмущенную, почти как в опере, речь о божественных двойных стандартах: боги-мужчины могут похищать и насиловать любую смертную женщину, какую пожелают, но когда богиня пытается это сделать, Зевс и его приспешники срывают её планы. Это остроумное и комичное искажение мифологических «фактов»: слушатели поэмы знают, что в первую очередь именно Афина (женское божество) забирает смертную жертву Калипсо (Гермес, которому она жалуется, всего лишь посланник) – а Эос, богиня рассвета, как нам напомнили всего несколькими строками ранее, не была лишена божественным патриархатом права удерживать Тифона. Калипсо в исполнении Шарлиз Терон выглядит великолепно, но она нисколько не злится, не шутит, не показывает, насколько она искусно владеет риторикой и ни разу не оказывается охвачена похотью к своей потрепанной смертной жертве. Она лишь бесплатный психотерапевт, успокаивающий душу измученного посттравматическим стрессовым расстройством Одиссея с помощью лекарств и с благодарностью выслушивающий его невнятный рассказ о пережитом.
Аналогично, Пенелопа Гомера в своем сне, где она рассказывает замаскированному Одиссею о том, как орел убил гусей в ее дворе, объяснила, что гуси — это ее женихи, которых вскоре убьет ее вернувшийся муж. Но во сне Пенелопа плакала, что указывает на удивительно противоречивую реакцию на возвращение Одиссея и скорый конец ее долгого ожидания, подобно невесте, мужа. Пенелопа Нолана не видит снов. Лицо Энн Хэтэуэй, как всегда, выразительно, она выглядит красивой и загадочной, но его по большей части показывают только сквозь вуаль искусно созданной декорации, отделяющей женские покои от пиршественного зала. Сценарий не дает ей ничего, кроме желания по неизвестным причинам любить Мэтта Дэймона. У пары нет ни химии, ни чего-то общего. На протяжении всех своих странствий любящий супруг Одиссей таскает с собой маленькую куклу, которая служит цели напоминать ему о жене (что-то вроде волчка, который вертит в руках Леонардо Ди Каприо в фильме «Начало»). И правда, настоящая женщина едва ли интереснее.
Представить божества в кино, не скатившись в нелепость «Битвы титанов» — непростая задача, поэтому Нолан, возможно, поступил разумно, исключив их из фильма. Даже Афина в исполнении Зендаи выглядит уязвимой жертвой или, возможно, проекцией совести Одиссея, а не коварной и кровожадной богиней войны. Другие богини появляются в эпизодических ролях — Калипсо, сирены, Цирцея, Сцилла и Харибда, — но нет никаких указаний на то, что мы должны понимать, что они богини. Посейдон, Гермес и Гелиос не появляются вообще, хотя в фильме есть несколько сцен страшного шторма и кораблекрушения. Один из моих любимых моментов — когда Зендая уверяет Дэймона, что смертным несложно понять богов: «Кто не понимает грома? Огня?» Но фильм пытается усидеть на двух стульях. Богов нет, и всё же кораблекрушения и смерть представлены как неизбежное следствие ослепления сына Посейдона и пожирания скота Гелиоса. Все постоянно ссылаются на очень важный закон Зевса, и всё же Зевса нет. Образ мира у Нолана недостаточно широк, чтобы включить в него как реальных богов, так и реальных людей, которые могут отличаться от нас.
В фильме есть великаны, включая Полифема (здесь он - одинокий циклоп) и толпа чересчур защищенных латами лестригонов. Цирцея, которую ярко сыграла Саманта Мортон, — это просто какая-то Баба Яга в избушке из сказки про Гензеля и Гретель; она зачем-то прибегает к трудоемкой пластической хирургии, чтобы превратить алчных товарищей Одиссея в свиней, которыми они уже и так являются. Есть только один пожиратель лотоса, хотя тема амнезии приобретает новое значение, как и следовало ожидать. Мелькают знаменитые сцены: Сцилла и Харибда угрожают утопить корабль, Эвриклея узнает шрам на ноге Одиссея, Антиной бросает табуретку в нашего замаскированного героя. Несколько примечательных эпизодов из эпоса отсутствуют: фильм пропускает остров Схерия, родину отзывчивой принцессы Навсикаи, где Одиссей Гомера рассказывает гостеприимным феакийцам небылицы о своих приключениях. В этом максималистском фильме нет места ничему столь очаровательно обыденному и незначительному, как стирка белья Навсикаи и её девичьи фантазии о муже. Пожилой Одиссей в исполнении Дэймона — ни мастер рассказа, ни кокетка. Более того, включение в фильм дружелюбного, богатого, культурно развитого зарубежья только усугубило бы и без того запутанную предпосылку: что эта голливудская версия микенской Греции — единственная «цивилизация» в мире, единственное место, которое ещё помнит, что, согласно закону Зевса, чужестранцев и нищих нужно принимать.
Костюмы, доспехи, корабли и архитектура представляют собой полную мешанину, что соответствует поэме Гомера, которая сама по себе является результатом многовекового развития нарратива и включает в себя фрагменты из разных эпох, следы различных традиций и разные диалекты. В лингвистическом плане гомеровский греческий язык также является собирательным, хотя это всегда метрическая поэзия, а не язык, на котором кто-либо когда-либо говорил. Несмотря на искусственно раздуваемую в интернете волну возмущения, в попытке фильма приблизиться к современной американской речи нет ничего принципиально неправильного. Если вы не собираетесь писать сценарий на гомеровском греческом или даже на метрическом английском стихе, вы можете использовать что-то вроде разговорного американского английского. Но составление диалогов не является лучшей стороной Нолана. Его язык все время что-то поясняет, полностью лишен юмора, совершенно плоский. Попытки внести в слова героев какую-то энергетику, типа «Мой папа возвращается домой» или «Давайте уберемся с этого чертового пляжа», неуклюже соседствуют с грандиозными размышлениями, наподобие «Да, моя царица. Нарушение закона Зевса распространяется подобно чуме. Наш век бронзы подходит к концу, и, возможно, он не смог вынести вида того, что он сам разрушил. Нигде. И уж тем более в своем доме».
Как говорят на церемониях награждения, я была польщена, узнав, что Нолан прочитал хотя бы первую строку моего перевода «Одиссеи» ямбическим пентаметром. По крайней мере, в одном интервью он процитировал мой перевод первой строки поэмы: «Расскажи мне о том непростом человеке». Но я бы постыдилась написать хотя бы строку этого сценария. К сожалению, Одиссей в исполнении Дэймона никакой не непростой, вообще ни разу не хитрый и совсем не искусный. Один из самых забавных (и самых известных) трюков Одиссея у Гомера — сказать Полифему, что его зовут «Никто». Когда ослепленный великан просит о помощи у соседей, другие циклопы не переживают, узнав, что его мучит «Никто». В фильме Одиссею не нужно перехитрить Полифема, потому что циклоп — марионетка, у которой нет мозгов. Кряхтящий одноглазый великан Нолана, которого называют «оно», почти не разговаривает, не пьет, у него нет ни соседей, ни любимой овцы.
Возможно, еще более удивительным со стороны режиссера «Оппенгеймера» является то, что неуклюжий Одиссей в исполнении Дэймона, похоже, также лишен и технической сноровки (polymēchania). Он не сколачивает брачное ложе из дерева, которое растет в его доме (впрочем, подобное было бы скорее всего пустой тратой времени, поскольку он и так редко спит или занимается сексом). Плот, на котором он сбежал от Калипсо, собран из нескольких обломков коряг (в отличие от сложной процедуры обработки досок и строительства корабля у Гомера). Мы не видим ни конструкции, ни строительства Троянского коня; вместо этого на продуваемом ветром пляже появляется китчевый, плохо спроектированный конь (и без колес), как будто его сбросил туда какой-то дрон. Хотя проблемы транспортировки больших неуклюжих объектов по труднопроходимой местности наверняка не давали покоя режиссеру, когда он таскал свои IMAX-камеры по многочисленным локациям фильма.
Наиболее очевидный новый поворот, который Нолан вносит в исходный материал, — это сюжетная линия, основанная на истории из «Энеиды», описывающая, как троянцев обманом заставили затащить Троянского коня (выдумку «жестокого Одиссея») в город благодаря махинациям греческого двойного агента по имени Синон (его имя означает «вредный»). В отличие от относительно позитивного изображения хитрости в «Одиссее» Гомера, Вергилий делает алчного Одиссея жестоким, тогда как Синон — его коварный сообщник.
В фильме Нолана Синона играет Эллиот Пейдж, и, будучи отнюдь не злодеем, он становится своего рода моральным ориентиром фильма. Его, отважного юношу, вербуют на Троянскую войну благодаря коварным проискам уклонившегося от призыва подростка, Антиноя (взрослого Антиноя ярко сыграл харизматичный Роберт Паттинсон). Главная эмоциональная линия фильма связана с запоздалым осознанием Одиссеем своей причастности к эксплуатации Синона, поскольку он не рассказал ему правду о трюке с Троянским конем. После того, как к нему возвращается память, Одиссея мучает чувство вины. Фильм не затрагивает моральные дилеммы, поднятые его собственным сюжетным изобретением, например, почему так важно, рассказал ли Бэтмен всю правду доблестному Робину, учитывая, что в любом случае его бы мгновенно убили, или почему безгрешный Синон хочет участвовать в этой авантюре, если разграбление Трои было настолько ужасным, как это показано в фильме. Ложь Одиссея Синону не является причиной Троянской войны, и троянцы, предположительно, всё равно бы затащили коня в город – как это происходит в «Одиссее» Гомера. Этот запутанный сюжетный ход навязан фильму, чтобы подчеркнуть настойчивую дидактическую мысль Нолана о современном англоязычном мире: лживая войны с терроризмом и ксенофобия Брексита положили начало культурному упадку, который теперь разрушает ценности, которые «мы» ценим больше всего.
Ещё одним важным дополнением Нолана к сюжету Гомера является неоднократное упоминание угроз «нашей цивилизации» со стороны «людей моря» — ныне опровергнутой теории XIX века о морских племенах, которые, как считалось, напали на Египет около 1200 года до н.э. и также несли ответственность за крах микенской цивилизации, свершившийся примерно в то же время. «Наша цивилизация под угрозой», — сокрушается Пенелопа. Одиссей утешает её, говоря, что «цивилизация бронзы», включая грамотность, возродится из пепла. Как Нолан, очевидно, знает, существует научный консенсус, что никаких «людей моря» не существовало, и что транзит грекоязычного мира от централизованной, грамотной дворцовой культуры микенцев в XI веке до н.э. к фрагментированным социальным образованиям раннего греческого железного века был вызван целым рядом факторов, включая изменение климата, землетрясения и внутренние беспорядки. Нолан использует эти конкурирующие исторические теории, чтобы создать характерный сюжетный поворот, касающийся идентичности «людей моря», который я не буду здесь затрагивать, хотя вы, вероятно, догадываетесь, о чём идёт речь.
Закон Зевса — это версия архаичной греческой ксении: идеализированных отношений между чужаками, хозяевами и гостями, которые должны относиться друг к другу со взаимным уважением, тем самым формируя межпоколенческие связи между неродственными семьями. В фильме ксения представлена через призму современных американских представлений о значении благотворительности: богатые люди должны быть милосердны к бедным и голодным среди ближних (не обязательно при этом делая что-либо для борьбы с бедностью). Многие из неявных ценностей фильма прямо противоречат ценностям поэмы Гомера. Обман, разжигание войн, внебрачные связи, жестокость по отношению к животным, издевательства над женщинами и честолюбие — всё это совершенно нормальное в мире Гомера, здесь выставлено в плохом свете. Само по себе это не проблема, но это проблема, если ценности и представления, воплощенные в фильме, не согласуются друг с другом, и если мотивация персонажей не имеет к ним никакого отношения.
В «Одиссее» Нолана убийство людей при помощи хитрости, техники и оружия представлено как нечто плохое, когда греки убивают троянцев, нарушивших ксению, но как нечто хорошее, когда Одиссей убивает женихов, нарушивших ту же ксению. Присвоение чего-либо, якобы оставленного Одиссеем и его товарищами, естественно и простительно, когда троянцы заявляют права на коня, но неестественно и непростительно, когда женихи заявляют права на дворец Одиссея, его еду, вино и жену. К чужестранцам на Итаке следует относиться с гостеприимством, как к вероятным богам в обличье человека; но чужестранцы в чужих землях обычно изображаются как чудовища, которых следует ослепить, ограбить и убить. Противостояние богам благородно, когда Одиссей ослепляет Полифема, сына Посейдона; но глупо, когда Эврилох поедает скот Гелиоса. Обман плох, когда Одиссей обманывает Синона или женихи обманывают Телемаха, но хорош, когда Телемах и Одиссей обманывают женихов. Делиться хорошо, и Одиссей гребет веслом вместе со своими товарищами; но единоличное правление также несомненно хорошо, и те, кто бросает вызов монархии или автократии, или пытается съесть больше, чем им положено, либо злодеи (женихи), либо глупцы (Эврилох). В любом случае, они должны умереть. Плохо сражаться и убивать ради накопления богатства, как это делает Агамемнон; хорошо сражаться и убивать, чтобы сохранить уже приобретенное богатство (даже если это война). Любая из этих моральных дилемм могла бы послужить интересной и плодотворной темой для фильма, но Нолан вместо этого заставляет фрагменты противоречивой совокупности грандиозных идей кружиться в эпическом водовороте, не предоставляя зрителю никакой опоры в виде конкретного человеческого опыта, за который можно было бы ухватиться.
«Одиссея» Гомера ясно и непосредственно описывает чувства, биографию и взгляды нескольких товарищей и подчиненных Одиссея, включая Эврилоха и порабощенного свинопаса Эвмея. Похищенный, проданный в рабство еще ребенком, Эвмей мечтает о том, что его давно потерянный поработитель, Одиссей, однажды вернется и даст ему собственный дом. В фильме ни один из этих второстепенных персонажей не оказывается наделен собственной индивидуальностью. Ментор (Райан Херст), помогающий Телемаху (Том Холланд), — это не замаскированная богиня, а отзывчивый парень с бородой; Эврилох — не озлобленный соперник Одиссея, а еще один отзывчивый парень с бородой. Джон Легуизамо изо всех сил старается сыграть роль Эвмея, теперь страдающего от катаракты, из-за которой он не может узнать Одиссея до подходящего момента, но сценарий Нолана не дает ему никакой возможности проявить себя; единственное желание этого «слуги» (термин для обозначения «раба» в фильме) — сделать жизнь Одиссея более комфортной. Но Одиссей в исполнении Дэймона все равно остается несчастным, упорно направляясь к камере посреди очередного прекрасного пейзажа.
Троянская война — это аномалия, вина безликого, чудовищного Агамемнона (того, что в странном костюме Дарта Вейдера), который провалился как американский семьянин, убив свою дочь. Одиссей — идеализированный лидер, который никогда бы не стал добровольно подвергать свой народ опасности: его глупые люди настаивают на том, чтобы самим отправиться проверить хижину Цирцеи, и он любезно возвращает их (не останавливаясь даже на часок, чтобы переспать с богиней, не говоря уже о целом годе волшебства). Одиссей в исполнении Дэймона движим в основном тревогой и чувством вины, хотя он также стремится защитить своего сына (Холланд отлично играет роль туповатого двадцатилетнего парня, который ведет себя, как двенадцатилетний).
Но изображение Одиссея как военачальника поневоле превращает вымышленный мир фильма в абсурд. Нам не показывают, что война или убийство — это плохо, лишь то, что хорошие люди иногда испытывают по этому поводу угрызения совести, потому что это - другое. Всякое ответственное изображение насилия, древнего или современного, должно показывать точку зрения как жертв, так и виновников, и гомеровские поэмы легко справляются с этой задачей, но Нолан — нет. Троянцы дегуманизированы своими масками; мы не знаем никого из них по имени или в лицо. Руки Одиссея и Телемаха окровавлены только самыми праведными, словно из компьютерной игры, способами убийства, и мы не испытываем ни жалости, ни ужаса при смерти их жертв, будь то троянцы, великаны, женихи или рабы. Во время разграбления Трои — которое, как предполагается, он и организовал — Одиссей смотрит вокруг в недоумении и ужасе, как будто никогда раньше не видел резни.
Однако нас также заставляют презирать главного жениха Пенелопы, Антиноя («антигероя»), за его трусость, лживость и коварство. Фильм предлагает нам одновременно ужаснуться войне и восхититься захватывающими сценами, в которых не желающий того воин наконец-то берет в руки свой лук, и начинается кровавая бойня. Расправа над женихами, пожалуй, самая занятная сцена в фильме. Неистовый злодей Антиной, Паттинсон, единственный на съемочной площадке, кто, кажется, получает от этого удовольствие – явно заслуживает того, чтобы его закололи кинжалом Синона, но он также заслуживает одного из «Оскаров», которые обрушатся на этот фильм, словно золотой дождь Зевса.
В «Одиссее» Нолана отсутствуют многие элементы, благодаря которым поэма и стала великой. В ней нет ничего убедительного, что можно было бы сказать о времени, памяти, истории, войне или о взаимосвязи между славным возвращением одного воина и жизнями его семьи, противников, товарищей, друзей и соседей. Ей не хватает психологической, эмоциональной, политической и этической глубины. Ее нарративная структура — это сплошной трюк. И стиль письма ужасен. Ни у одного из персонажей нет убедительной мотивации для своих действий или слов. Нет сцен секса, а еще вся еда выглядит ужасно.
Наиболее значимая этическая проблема «Одиссеи» Нолана связана с решением снимать часть фильма на оккупированной территории Западной Сахары, тем самым нормализуя текущее применение насилия в отношении коренного народа сахрави. Особенно возмутительно то, что Нолан использовал эту землю лишь в качестве визуально эффектного фона для фильма, в котором герой оккупационной войны ставится в центр внимания, возвеличивается и оправдывается благодаря его частичному запоздалому признанию собственной вины.
Несмотря на всё это, выход «Одиссеи» всё ещё является событием, достойным аплодисментов. В эпоху, которую называют эпохой стриминга, эта эпическая картина возвращает зрителей в кинотеатры. В эпоху, которую называют временем снижения грамотности и «смерти гуманитарных наук», переводы «Одиссеи», включая мой, раскупаются мгновенно. Некоторые из тех, кто покупает книгу или приходит в кинотеатр, чтобы посмотреть на Тома Холланда, возможно, впоследствии будут изучать древнегреческий язык. Возможно, фильм убедит некоторых университетских администраторов не сокращать штат факультетов литературоведения, филологии и истории. Нолан, изучавший филологию в Университетском колледже Лондона – где первокурсники до сих пор проходят «Одиссею» как «фундаментальный текст» – делает всё возможное, чтобы вернуть широкую публику к чтению, и я ему за это благодарна.