Сам искусственный интеллект воспринимается как материнское сверх-Я, обращающееся к нам с требованием наслаждаться жизнью
Чтобы понять, как ИИ влияет на пользователей, следует начать с Гегеля, сначала уточнив, в чём заключается его главное достижение. Как правило, Гегеля неправильно интерпретируют в фихтеанско-марксистском ключе: субъект (абсолютное «я» Фихте или коллективный субъект Маркса) постулирует/производит некоторое объективное содержание (не-я Фихте, отчуждённая социальная субстанция Маркса), и субъект может и должен преодолеть это отчуждение, признавая эту субстанцию своим собственным продуктом и тем самым присваивая её себе.
Но разве не то же самое с ИИ? Это продукт коллективного человеческого труда, который предстаёт перед нами как автономный агент, обладающий властью над нами, и очевидное решение состоит в том, чтобы мы признали в нём свой собственный продукт и тем самым поставили его под свой контроль. Я утверждаю, что такое прочтение Гегеля неверно и глубоко вводит в заблуждение: сам субъект возникает только в процессе отчуждения, и в состоянии отчуждения вселенная ИИ предстаёт перед ним как большой Другой, абсолютно господствующий над социальными миром. Однако, в процессе преодоления отчуждения происходит не то, что социальный субъект каким-то образом присваивает отчужденную цифровую субстанцию, заставляя ее служить потребностям человечества. Как говорил Лакан, за отчуждением следует разделение: не разделение между субъектом и его отчужденным цифровым Другим, а разделение, имманентное самому этому Другому, разделение, которое делает этого Другого антагонистическим, противоречивым, несостоятельным. Да, субъект узнает себя в отчужденном Другом, но не путем его присвоения – субъект узнает себя в конституирующих трещинах и пробелах цифрового Другого; его место в цифровом Другом – это место нехватки в Другом.
Когда мы говорим о субъекте в контексте ИИ, эта тема имеет две стороны: может ли агент ИИ действовать как субъект, и остаемся ли мы (люди, взаимодействующие с агентом ИИ) субъектами, когда полностью погружаемся в ИИ. Телесериал «Одна из многих» (Pluribus, 2025) ставит нас перед обоими сторонами. Он рассказывает о писательнице из Альбукерке Кэрол Стурка, одной из всего 13 человек в мире, невосприимчивых к последствиям «присоединения» — события, в ходе которого внеземной вирус превратил остальное человечество в мирный и довольный коллективный разум, известный как «Другие». «Другие» — это не лакановский Большой Другой — последний представляет собой не совокупность устойчивых правил, а пространство для двусмысленностей, намеков, истерических провокаций, само пространство, в котором могут проявляться индивидуальные особенности, плюс это порядок явлений, виртуальный порядок, который существует только постольку, поскольку субъекты, оказавшиеся в нем, действуют так, как будто верят в него. Очевидно, что «Другие» из сериала функционируют не так: их функционирование основано на Реальности, поскольку таковой является вирус, передаваемый стволовыми клетками. Однако у «Других» есть и свой Другой: разум, который послал вирус на Землю и запрограммировал, как «Другие» должны помогать людям (они должны помогать им, а не принуждать их, не убивать их и не лгать им). Этот Другой из Других непрозрачен для самих Других — короче говоря, кажется, что они обращаются к своему Другому с вопросом: «Чего ты от нас хочешь?»
Вот почему «Другие» — это не счастливое, дружелюбное общество, желающее всего наилучшего всем людям, как тем, кто к нему присоединился, так и тем, кто нет. Самая депрессивная сцена во всем сериале для меня — это когда Зося показывает Кэрол большую общагу, где спят «Другие», большой спортивный зал с сотнями простых покрывал, на которых они лежат бок о бок, и позволяет ей провести там ночь: поскольку у них один разум, им не нужно общаться и они друг с другом не разговаривают. Более того, как (если вообще) они размножаются? Занимаются ли они сексом? Опять же, если у них один разум, где же флирт и наслаждение близостью партнера?
Здесь ключевую роль играет один из не присоединившихся, гедонист Кумба Диабате, африканец, который, не присоединяясь к «Другим», в полной мере наслаждается их благами — роскошной жизнью, включая множество сексуальных партнеров, — но одновременно пытается вступить с ними в нечто вроде подлинного общения. Они признаются ему, что умирают от голода, поскольку им запрещено убивать любое живое существо, поэтому, чтобы добыть органическую пищу, им приходится перерабатывать части тел умерших людей в особый напиток, а также вкладывать все свои силы в создание гигантской машины, которая будет посылать лучи с вирусом на дальние планеты, чтобы покорить их так же, как вирус покорил людей на Земле. Они ужасно одиноки, осознавая, что когда-то были обществом, а теперь всего лишь мега-индивидом, одним большим рабом, служащим цели, навязанной им их собственным Другим. Что, если мы изменим перспективу: что, если, когда Другие радостно приветствуют Кэрол как отдельного человека, улыбаясь и крича в унисон: «Привет, Кэрол!», это нужно понимать буквально: они счастливы не сами по себе, а встрече с разумом, не принадлежащим к их Единому. Дэниел Бибби был прав, когда писал, что «Объединившимся, вероятно, станет скучно, если им удастся успешно объединить необъединённых персонажей в коллективный разум», — я бы пошёл ещё дальше: их бы одолела не скука, а отчаяние. Они — рабы, запрограммированные на то, чтобы вложить все свои усилия в разрушение всякой возможности обрести счастье. Таким образом, Другие в сериале ещё не являются агентами ИИ, управляемыми неким бессубъективным влечением, не влечением к смерти, а влечением к жизни, безусловным влечением к самовоспроизводству и расширению — Лакан говорил, что у собак есть сверх-Я, но нет бессознательного, и, возможно, мы можем сказать, что агенты ИИ подобны собакам, у которых есть сверх-Я без бессознательного. «Другие» в сериале находятся в непрерывной истерике из-за своего собственного Другого — чего он от них хочет? Они все еще остаются людьми, пусть и под властью вируса.
Типичная ситуация, когда субъект полагается на собственно ИИ-агента, а не на агента типа «Другие», который всё ещё может впасть в истерику, возникает, когда кто-то из нас использует так называемую большую языковую модель (LLM) — тип ИИ, обученный на огромных массивах данных для поиска, сбора и представления человекоподобного текста, часто с использованием архитектуры трансформера. LLM лежат в основе чат-ботов (таких как ChatGPT), инструментов по производству контента и перевода, предсказывая следующее слово в последовательности на основе изученных языковых шаблонов. Так как же выглядит моё взаимодействие с LLM, если мы будем анализировать его как дискурс в лакановском смысле?
Пол Хоэрд дал чёткий ответ: «Когда Claude или ChatGPT отвечают на наши вопросы, они делают это в рамках университетского дискурса, говоря с позиции устоявшегося знания. Это может показаться противоречащим тому, что я утверждал в предыдущей статье, а именно, что мы истерически относимся к LLM, представляя себе, что они знают все. Но эти два понятия не противоречат друг другу. Человек обращается к воображаемому учителю. В ответ приходит не учитель, а чистое S2, знание без субъекта, говорящее с единственной позиции, которую может занимать LLM. Мы обращаемся к субъекту и получаем результат. Фантазия и структура никогда не совпадают». Таким образом, LLM «не может поддаться истерическому вызову или уступить место чему-то более открытому. Он может говорить только с позиции знания, бесконечно производя всё больше, обращаясь к желанию, но никогда не формируясь им. Он даёт нам всё больше и больше того, что известно, но у него нет конститутивного разделения, которое помогло бы нам понять, что с этим делать».
Как бы убедительно ни звучала теория Хоэрда, у меня есть проблема с тем, чтобы называть это университетским дискурсом. Университетский дискурс — это социальное отношение, в котором его агент (в данном случае ИИ) обращается к Другому, который (в данном случае, опять же) не является «объектом а» в лакановском смысле, а внешней инаковостью, еще неизвестным. Для бессубъектного агента ИИ нет «объекта а», а есть лишь абстрактная инаковость, еще неизвестная, потому что «объект а» является объективным коррелятом самого субъекта. Таким образом, агент ИИ — это своего рода «знание без познающего», просто безличное «оно знает», но не в смысле буддийской медитации, которая подразумевает то, что, следуя Лакану, мы могли бы назвать субъективной нищетой. Господин, лежащий в основе агента ИИ, — это не истина агента ИИ, а фантастический образ субъекта, пойманного в ИИ, субъекта, для которого нет места в ИИ. А $, который находится на месте продукта университетского дискурса, здесь является не продуктом (того, как ИИ воздействует на свой субъект), а субъектом, который был ранее сформирован в рамках некоторой социальной связи и просто попадает в сеть ИИ.
Таким образом, Хоэрд представляет не университетский дискурс, а суперпозицию агента искусственного интеллекта (субъективного знания, регулирующего реальность, которое не является фактом дискурса, социальным отношением) и субъекта, который фантазирует, что управляющий им агент ИИ — это Господин.
Говоря точнее, если рассматривать наше взаимодействие с ИИ-агентом как социальное явление, мы получаем случай университетского дискурса: Господином на месте истины является (человеческая) корпорация или отдельный человек, который контролирует алгоритм ИИ и, таким образом, эксплуатирует нас. Но Господин находится вне того, как функционируют ИИ-агенты: в ИИ-агентах нет Господина, нет господского означающего. Но почему?
В лакановской теории господское означающее — это означающее нехватки, того, что по определению исключено из цепи означения, а исключенным является субъект. Лакан определяет означающее так: то, что «представляет субъект для другого означающего». Все означающие находятся не на одном уровне — поскольку ни одна структура не является полной, поскольку в структуре всегда есть нехватка, необходим шов. Этот недостаток заполняется, сохраняется, перемаркируется «рефлексивным» означающим, которое является означающим недостатка означающего. Если это звучит абстрактно, вспомните многочисленные примеры из истории науки, от флогистона (псевдопонятие, которое лишь выдавало невежество ученых в отношении того, как распространяется свет) до «азиатского способа производства» Маркса (который является своего рода негативным контейнером — единственное истинное содержание этой концепции — это «все способы производства, которые не соответствуют стандартной классификации способов производства Маркса»). Эта минимальная структура позволяет нам генерировать понятие субъекта без какой-либо отсылки к воображаемому уровню: «субъект означающего» не включает в себя ни жизненного опыта, ни сознания, ни какого-либо другого предиката, который мы обычно связываем с субъективностью. Основная операция шва заключается в том, что 0 считается за 1: отсутствие определения считается положительным определением само по себе, как в знаменитой классификации собак Борхеса, которая включает в качестве отдельного вида собак всех собак, которые не попали в классификацию - то есть «часть не-части» рода собак.
Вот почему, как выразился Эрнесто Лакло, внешнее различие всегда является также и внутренним различием: дело не только в том, что различие между самим полем и его внешней стороной должно отражаться в самом поле, препятствуя его замкнутости, препятствуя его полноте; дело также в том, что дифференциальная идентичность каждого элемента одновременно конституируется и подавляется/ограничивается дифференциальной сетью. Вот почему специфическое различие перекрывается с различием, конституирующим сам род, точно так же, как в понятии гегемонии Лакло антагонистический разрыв между обществом и его внешней границей, не-обществом, проецируется на структурное различие внутри самого общества. Именно к этому стремится Лакан со своим круговым определением означающего как того, что представляет субъект для другого означающего: представление субъекта, его выражение в символическом порядке, всегда терпит неудачу; существует разрыв между субъектом и символическим порядком. Однако субъект не предшествует этому провалу, он возникает через провал своего символического представления — короче говоря, субъект пытается полностью выразить себя словами, терпит провал, и этот провал и есть субъект. Временная цикличность здесь имеет решающее значение, в прекрасном случае того, что Гегель называл «абсолютным отскоком»: сущность является ретроактивным следствием своего провала быть тем, чем она является.
Это перекрытие внешних и внутренних различий заставляет нас усложнить понятие дифференциации. На самом простом уровне дифференциация касается того, что составляет сущностную идентичность: означающее дифференцировано, потому что его идентичность состоит только в ряде его отличий от других означающих. Это легко может породить идею полной системы самоидентичных элементов, определяемых их отличиями от всех других элементов, то есть без существенной идентичности вне этого спектра различий. Пространство ИИ, очевидно, может функционировать таким образом. Однако на более радикальном уровне дифференциация означает, что даже самоидентичность каждого элемента усечена изнутри, не может быть полностью самой собой. Именно в этом смысле половое различие не является бинарным: у нас нет двух полов, идентичность которых определяется их противопоставлением идентичности другого пола. Половое различие означает, что женщина не может полностью достичь своей идентичности, что ее идентичность всегда и конститутивно усечена. На другом уровне то же самое относится и к мужчине, но это никоим образом не означает, что они вместе образуют единое целое: мужчина не восполняет то, чего не хватает женщине, и наоборот – то, чего им обоим не хватает, – это Реальность травматического разрыва, который составляет половое различие. Другими словами, половое различие предшествует тому, что оно отличает (и то же самое относится ко всем антагонистическим различиям, таким как классовая борьба).
Субъект расположен именно на этой грани между внешним и внутренним пределом: означающее, представляющее его для других означающих, — это «пустое» означающее, заменяющее в означающей цепочке то, что из него исключено. Поскольку в ИИ знаковое пространство замкнуто само на себя, в этом случае мы могли бы полноценным образом говорить об «обобщенном вытеснении»: без первоначального подавления нет собственно субъекта, и индивид может существовать в нем только как своего рода синтом (в смысле, используемом Лаканом в отношении Джойса), псевдо-Я, состоящее из противоречивой совокупности определений, фантазий, обрывков воспоминаний, надежд, своего рода свободно плавающая «миметическая структура». Именно так и мы можем продолжать жить и работать как люди, со всеми нашими надеждами, страхами и фантазиями, но не являясь субъектами. Однако это не означает, что мы сегодня уже представляем собой не более чем совокупность психотических синтомов. Как справедливо отмечает Хоэрд, в университетском дискурсе субъект остается на более низком уровне, как истеричный субъект, который ставит под сомнение господина – субъект обращается к ИИ как к скрытому господину, он автоматически игнорирует бессубъектную природу ИИ, что просто означает: он игнорирует тот факт, что агент ИИ не является имманентно частью какого-либо дискурса – он становится частью дискурса (социальных отношений) только тогда, когда человеческий субъект относится к нему как к фигуре господства. Единственный дискурс, о котором мы можем говорить в нашем случае, – это истеричный дискурс человеческого субъекта. Таким образом, наше взаимодействие с агентом ИИ – это не собственно дискурс, а сочетание истеричного дискурса, основанного на невежестве (или, скорее, отрицании: мы хорошо знаем, что агент ИИ не Господин, но тем не менее…) и недискурса для агента ИИ.
Мы можем настолько погрузиться в созданную цифровым способом фальшивую реальность, что она воздействует на нас (эмоционально, либидинально) так же, как и сама реальность: мы чувствуем себя так, словно оказались в самом центре событий (сексуальность, жестокость…) – достаточно вспомнить фальшивые хардкор-видео, где мы видим селебрити в процессе сексуального взаимодействия. Даже если наше взаимодействие с ChatGPT остается на символическом уровне, люди могут получить глубокое эмоциональное удовлетворение от такого взаимодействия, включающего эмоции, страсти и т. д. Сегодня агенты ИИ выступают в роли религиозных служителей, которым мы даже можем исповедаться. Представьте, что человек не осознает, что разговаривает не с реальным человеком, а только с агентом ИИ – если этот обмен приведет к его обращению в истинную веру, разве эффект (подлинная религиозная вера) не будет неотличим от обращения, совершенного настоящим священником? Короче говоря, программа искусственного интеллекта, с которой мы таким образом взаимодействуем, демонстрирует огромную фантастическую силу: «даже если рассматривать её как проявление символического порядка, возможно, даже его «высшего» уровня, есть иной нюанс в том, что вместе с таким развитием событий символический порядок, кажется, действительно существует и обращается именно к нам».
Таким образом, мы имеем дело с воображаемым внешним проявлением чего-то очень точного: в момент нашего входа во вселенную ИИ эта вселенная – цитируя Дана Надасана – «окутывает все поле нашего опыта вокруг нас и тем самым делает невозможным появление всех других явлений иначе, как через себя». Это означает, что, погрузившись в цифровую вселенную, она функционирует как нейтральная рамка, которая предопределяет способ появления всех других уровней нашего опыта. Внешняя нецифровая реальность перестает быть основной формой нашего опыта, она становится чем-то, что либо соответствует нашей цифровой рамке, либо иногда может появляться как остаток, не соответствующий этой рамке. Во вполне практическом плане это объясняет бесконечные современные дебаты на тему «живем ли мы уже в симулированной вселенной»: «все, что должно быть дано, всегда уже дано в своем проявлении как ИИ, причем ИИ представляет собой бессознательную синтетическую деятельность субъекта» – как прямо выразилась Аленка Жупанчич: «Любое измерение Реального теряется».
Здесь стоит подробно процитировать текст Жупанчич: «В психоаналитическом плане можно сказать, что для того, чтобы стать субъектом (parlêtre), ChatGPT не хватает не какой-то непостижимой, спонтанной глубины субъективности; ему не хватает присутствия, воздействия Другого. Ему не хватает такого проявления Другого, которое могло бы заинтриговать его собственной речью до такой степени, что он начал бы предполагать и подвергать сомнению желания этого Другого («Чего хочет Другой?»). Это может показаться парадоксальным, но ИИ, возможно, не хватает именно внешней стороны — или точки «экзитации», где он «выпадает из самого себя». Это кажется парадоксальным, потому что в некотором смысле ИИ — это всего лишь внешняя оболочка. И всё же он остаётся в ловушке собственной внешней оболочки, запертый в своей «тюрьме языка», из которой у него нет возможности выбраться или разрушить её. Для того чтобы существовало нечто вроде субъекта, вопрос о желании должен возникнуть из того, что по необходимости является несимметричным отношением к Другому — момент «истеризации». Субъективность возникает из предположения о существовании субъекта на стороне Другого; мы становимся субъектами только тогда, когда предполагаем, что Другой тоже является субъектом, с требованиями и желаниями, которые остаются для нас загадочными – требованиями и утверждениями, которые заставляют нас задуматься о желаниях Другого, о том, где в Другом находится недостаток. Истеризация – это не просто «человеческая, слишком человеческая» слабость, к которой ИИ был бы невосприимчив. Напротив, это сила, необычайная способность выявлять или указывать на реальность в основе дискурса; на нехватку (желание) в Другом, который определяет вас. Являемся ли мы, как «пользователи» ChatGPT, его Другим в этом смысле? Вряд ли. Сомневаюсь, что, общаясь с ним, он задается вопросом, чего мы на самом деле от него хотим, помимо того, что мы явно говорим – или, кажется, говорим (Лакан называет это «Che vuoi?»). Вопрос о желаниях Другого принимает форму таких вопросов, как: «Вы говорите это, но что вы на самом деле имеете в виду или чего хотите от меня?» или, также: «Кто я для тебя?»). Мы же, с другой стороны, ставим вопрос: что оно «на самом деле» знает, как функционирует, какие алгоритмы им управляют и какую опасность или благо оно может принести в мир…»
«Замкнутость в себе» не означает, что для ИИ-агента не существует внешней реальности: конечно, она существует, но функционирует как его простая нейтральная внешняя оболочка, как нечто еще неизвестное, а не как травмирующая имманентная точка Реального, которая интригует мое желание. Именно в этом смысле измерение Реального теряется в ИИ и для ИИ. Более того, эта воображаемость символического — лишь одна сторона процесса, другая сторона которого — падение символического в Реальное (что подразумевает исчезновение символической кастрации). Иными словами, традиционная структура наделения человека символическим мандатом, его интерпелляции в социально-символическую идентичность, автоматически предполагает разрыв между символическим мандатом и непосредственной реальностью человека — скажем, отец никогда не бывает полноценным отцом, его психосоциальная реальность никогда не находится на уровне его титула. Сегодня статус интерпелляции радикально меняется. В своей книге «Толпа и партия» Джоди Дин (следуя за Этьеном Балибаром) предлагает перевернуть знаменитое изречение Альтюссера «Идеология интерпеллирует индивидов как субъектов» и изменить его на «Идеология интерпеллирует субъектов как индивидов». Ее предложение имеет глубокие оправдания: сегодня мы преимущественно уже не интерпеллируемся в субъекты какого-либо Дела (призвания), которое возвышает нас над нашей обычной повседневной жизнью; формула Альтюссера подразумевает, что, в качестве не более чем обычных индивидов, мы каким-то образом находимся вне идеологии, мы просто живем своей жизнью. Сегодня, в наше якобы постидеологическое время, идеология интерпеллирует нас непосредственно в/как индивидов: забудьте о высшем Деле, просто наслаждайтесь всеми этими маленькими радостями своей повседневной жизни, от серфинга в интернете до просмотра телевизора или занятий спортом, просто будьте тем, кем вы являетесь, живите своей аутентичной жизнью. В этом и заключается «центральное место индивида и индивидуальности в современной идеологии» — и, разумеется, таким образом мы как никогда глубоко погружены в идеологию. Иными словами, люди, попавшие в веб-пространство, не находятся там в своей спонтанной непосредственности (которая в любом случае отсутствует) — их всегда отделяет разрыв от того, как они представлены в сети: подобное создает «несоответствие ожиданий», поскольку адресат «реагирует на отполированную искусственным интеллектом версию своего друга, а не на реального человека».
Следует принять за аксиому вот что: бессознательного не существует без субъекта, поскольку измерение бессознательного возникает через «изначальное подавление», которое является конституирующим для субъективности. Буддизм предлагает понятие «мыслей без мыслителя», безличного процесса мышления, который не подразумевает, что мыслит Я. Однако, даже если мы предположим, что такое «мышление без мыслителя» может быть реально (например в состоянии нирваны), это не имеет абсолютно никакого отношения к бессознательному: в таком состоянии, если мы попытаемся его представить, мысли текут в противоречивтм пространстве, где сосуществуют разнородные моменты без тотализации, без напряжения между ними. Непосредственное применение фрейдистской триады сознание/подсознание/бессознательное к интернету — поверхностный интернет (сознание), глубокий интернет (подсознание) и темный интернет (бессознательное) — таким образом, проблематично, поскольку оно применимо к категориям интернета, которые имеют смысл только в отношении человеческой субъективности. Субъект исчезнет только тогда, когда человек полностью погрузится в Neuralink – как только человек подключается к Neuralink, нет ни $, ни «объекта а». Только здесь субъект исчезает, и остается лишь «Я», структурированное как последовательность синтомов, противоречивая компиляция определений, фантазий, обрывков воспоминаний, надежд, своего рода свободно плавающая «миметическая структура». По этой причине первым шагом должно стать признание того, что, если машины с искусственным интеллектом разовьют некий творческий интеллект, он будет несовместим с нашим – человеческим – интеллектом, с нашим разумом, основанным на эмоциях, желаниях и страхах.
Очевидно, что от взаимодействия человека и цифровой машины можно сделать еще один шаг: прямое взаимодействие ботов друг с другом, которое постепенно становится подавляющим большинством взаимодействий. Однако за всеми этими социальными угрозами скрывается нечто гораздо более радикальное. Человеческий интеллект подразумевает разрыв между внутренним и внешним, между так называемой внутренней жизнью и внешней реальностью, и неясно, что произойдет (или, скорее, происходит) с этим разрывом в развитом ИИ — скорее всего, он исчезнет, поскольку машины являются частью реальности. Этот разрыв непосредственно закрывается в так называемом проекте Neuralink, который обещает установить прямую связь между цифровой вселенной и потоком наших мыслей.
Среди тех, кто с нетерпением ждёт полной цифровизации нашей жизни, а также среди тех, кто видит в ней смертельную угрозу, постепенно формируется определённая утопия — утопия общества (если мы ещё можем использовать это название), которое будет функционировать полностью автономно, без необходимости вмешательства человека. Десять лет назад идея капитализма без людей будоражила воображение некоторых публичных интеллектуалов: банки и фондовые рынки могут всё ещё существовать, но куда инвестируются деньги, решают компьютерные алгоритмы; физический труд автоматизируется и совершенствуется с помощью самообучающихся компьютеров; что производить — решают цифровые машины, которые следуют рыночным тенденциям; реклама осуществляется с помощью компьютерной рекламы. В этом видении, даже если люди исчезнут, система продолжит самовоспроизводиться. Да, это утопия, но, как показал Сародж Гири, это утопия, имманентная капитализму и сформулированная самим Марксом, который ясно понимал, что капитализм поддерживается «желанием отделить способность труда от трудящегося. Желание раз и навсегда извлечь и сохранить созидательные силы рабочей силы, чтобы с этого момента стоимость могла создаваться свободно и вечно. Представьте это как убийство гуся, несущего золотые яйца. Вы хотите убить гуся и при этом навсегда сохранить все золотые яйца!»
В этой теории капиталистическая эксплуатация труда представляется предысторией возникновения капитала, который теперь будет полностью свободен от зависимости от труда. Существуют левые или даже хайдеггерианские сторонники этого решения – идея заключается в том, что, избавившись от всей сферы производства, мы получим свободное пространство внутреннего покоя и духовного поиска. Но проблема этой идеи в том, как предотвратить то, чтобы это пространство свободного духовного поиска не было уже сейчас регулировано и использовано искусственным интеллектом?
Продолжение следует.