Современное общество как никогда прежде полагается на науку, но при этом все чаще отождествляет ее с результатами технического прогресса
Ее социальная роль — как форма критического анализа, формирующая наше мировоззрение, — и политическая роль — как источник демократической рациональности — уходят в тень исключительно благодаря результатам ее деятельности. Такое сведение делает научный авторитет одновременно сильным и слабым, и требует переосмысления того, что мы подразумеваем под доверием к науке.
Кризис
Современное общество часто описывают как общество, в котором господствует научно-техническая рациональность. Однако этот диагноз плохо сочетается с другим распространенным утверждением: что доверие к науке рушится. Как общество, якобы подчиняющееся научной рациональности, может одновременно не доверять науке? Парадокс сразу же разрешается, как только мы понимаем, что наука, в свою очередь, отождествляется с инструментальной рациональностью — успешным достижением определенных целей определенными средствами. Инструментальная рациональность не чужда науке; это одно из ее неотъемлемых измерений, но она не исчерпывает собой всю научную рациональность. Проблема возникает, когда это измерение начинает определять науку в целом, порождая наивное и неполное представление о ней, в рамках которого науке доверяют только до тех пор, пока она успешно служит обществу. В результате постепенно утрачивается ценность науки как социальной практики дисциплинированного сомнения, где критика основана на абстракции и эксперименте. Мы продолжаем потреблять продукты научной мысли, постепенно отказываясь от тех мыслительных привычек, которые сделали их возможными. В качестве побочного эффекта, когда наука выявляет ошибки, неопределенность или внутренние противоречия, которые временно подрывают ее практическую эффективность, она может быстро потерять легитимность и быть переосмыслена как обманчивая или ненадежная, что открывает путь к недоверию со стороны общественности.
Но, опять же, недоверие — это побочный эффект более глубокой проблемы. Интересно, что это соответствует двойному отрицанию идеалов Просвещения. Первое было знаменитым образом сформулировано Т. Адорно и М. Хоркхаймером, которые заметили, что эти идеалы были преданы, когда общество реабилитировало инструментальную рациональность, которая с тех пор была принята на вооружение как новый миф, подавляющий все другие формы рациональности. Второе предательство касается самой науки. Исторически наука играла ключевую роль в Просвещении как сила, противостоящая суевериям и догматическому авторитету. Однако наука была сведена к одному измерению: простому поставщику услуг. Хотя инструментальная рациональность является одним из неоспоримых измерений науки и необходима для технологического прогресса, если позаимствовать известное выражение Герберта Маркузе, сама наука рискует быть сведена к одномерному существованию.
Иногда, чтобы противостоять тенденции развития науки, ценимой прежде всего за непосредственную экономическую и технологическую отдачу, мы указываем на хорошо известные исторические примеры, когда фундаментальные и философские рассуждения в конечном итоге привели к созданию важных технологий. Развитие квантовых информационных технологий, например, можно проследить до весьма абстрактных дебатов об основах квантовой механики, таких как дискуссия Эйнштейна, Подольского и Розена 1935 года о полноте теории. Однако обращение к более поздним приложениям рискует заслонить собой основную проблему, поскольку оно подкрепляет ту самую логику, которую пытается оспорить: фундаментальные исследования защищаются постольку, поскольку они в конечном итоге «окупаются».
Поэтому было бы наивно полагать, что проблема заключается лишь в научной грамотности, и опасно сосредотачиваться исключительно на технологической ценности науки, даже если последняя не является непосредственной. Сегодняшний кризис проистекает не столько из невежества или дезинформации, сколько из прогрессирующего переосмысления науки как чисто технического инструмента решения проблем. Повышение грамотности в отношении науки решило бы кризис лишь частично.
За пределами технократического образа: наука как культура
Поэтому для преодоления этого кризиса требуется нечто большее, чем просто усиление информационно-просветительской работы; необходима более глубокая переориентация представлений и обучения науке, которые восстановили бы связь научной практики с ее эпистемологическими основами и более широким культурным ее смыслом. Просветительская перспектива возникает из популярных работ ведущих ученых ХХ века. Такие фигуры, как Гейзенберг и Шрёдингер, или биологи, такие как Моно и Жакоб, представляли научные достижения как часть более широкого культурного и философского дискурса. В этих описаниях научное открытие не отделялось от размышлений о его концептуальных, эпистемологических и философских последствиях. Отсутствие этой связи является ключевым ограничением принятого сегодня подхода к научной коммуникации.
Попытки преодолеть это ограничение часто принимают форму выделения аналогий или пересечений между дисциплинами — например, подчеркивания связей между математикой и искусством. Такие междисциплинарные связи ценны, но они не в полной мере решают основную проблему. В публичных представлениях о науке по-прежнему в значительной степени отсутствует ее характер как исторического и эпистемологического процесса, который следует понимать как часть более широкого культурного исследования — и, в важном смысле, как демократическую практику, в которой теории развиваются через ошибки, споры и пересмотр, и в которой знания принимаются как таковые именно потому, что утверждения подвергаются систематической критике.
Конечно, работа ученых отличается от работы философов как в практическом, так и в языковом плане. Наука действительно постепенно отделилась от философии, начиная с раннего Нового времени, в результате сложного и исторически обусловленного процесса; однако это разделение произошло именно из-за философской природы науки, без которой сама наука никогда бы не возникла.
По этой причине популяризация науки и образование должны функционировать на двух различных, но взаимодополняющих уровнях. Первый уровень представляет науку как продолжение философии, как фундаментальный способ человеческого исследования, формирующий наше мировоззрение, основанный на особом использовании разума — сочетании теории и эксперимента, не сводимом к непосредственным практическим целям; как форму исследования, по своей сути еретическую, поскольку она бросает вызов здравому смыслу, прежде чем, возможно, подтвердить его; и как форму конструктивного скептицизма, где сомнение — это не нигилизм, а дисциплинированная форма исследования, основанная на тщательном наблюдении и мощной абстракции. Второй уровень повествует о науке через историческую эволюцию ее концепций, методов и процедур, которые отмечают разрыв с философией, одновременно раскрывая глубокую взаимосвязь науки с техникой.
Сегодня эти два уровня часто недооцениваются или даже скрываются в научном образовании и коммуникации, а развитие научных концепций редко представляется как действительно проблемный процесс. Когда применяется историко-критический подход, он часто чрезмерно упрощается, упуская возможность показать, как эти разработки тесно связаны с самой природой рациональности. В результате возникает тенденция демонстрировать науку — подобно демонстрации модели — не рассказывая её историю. Однако рассказать историю науки — гораздо более сложная задача.
Физика служит наглядным примером науки как продолжения философии. Стоит отметить, что она не просто добавила к философии экспериментирование и количественные методы; она также изменила саму структуру исследования. Объяснение сместилось от поиска внутренней сущности вещей к исследованию отношений, механизмов и закономерностей, посредством которых явления становятся постижимыми. Это повлекло за собой глубокую трансформацию самой природы наблюдения, потребовавшую систематического экспериментирования и количественного анализа, что и привело к появлению того, что называется научным методом.
Взаимосвязь количественных методов и эксперимента также знаменует собой точку, где наука и техника становятся неразделимыми, порождая то, что часто описывается как связь науки и техники. Важно отметить, что это технологическое измерение не является просто инструментом для утилитарного господства над природой; скорее, оно функционирует как когнитивный протез — строгий полигон, заставляющий человеческий разум противостоять собственным ограничениям и предрассудкам перед суровым сопротивлением того, что мы называем реальностью. Это имеет глубокое культурное значение. Делая явления измеримыми, наука не просто повышает точность; она также перестраивает концептуальные категории, посредством которых сама реальность становится постижимой. Достоверность науки основана не только на ее практических успехах или на предполагаемом алгоритмическом научном методе, но и на особой интеллектуальной практике, которая делает такие успехи возможными.
Социальное значение этой формы рациональности, включающей инструментальную рациональность как одно из своих измерений, становится очевидным, если учесть, как научные революции неоднократно перестраивают более широкие концептуальные рамки. Со времен Георга Кантора любое серьезное исследование бесконечности — будь то в теологии, философии, искусстве или литературе — едва ли может игнорировать математическое понятие бесконечности. Аналогичным образом, переосмысление пространства и времени в XX веке радикально изменило наше представление о реальности, вызвав серьезную философскую переоценку кантовской концепции пространства и времени как априорных категорий. Это не просто технические разработки; это парадигматические примеры того, как физика и математика перестраивают более широкую культурную матрицу. Такие прорывы не только расширяют наше объективное знание о мире; они также способствуют более широкому проекту самопонимания человека, напоминая о сократовском идеале заботы о душе. Науки самой по себе, безусловно, недостаточно — поэзия, искусство, литература и философия остаются незаменимыми, — но она является жизненно важным партнером в этом гуманистическом начинании. Может ли это глубокое измерение науки сохраниться в рамках, которые все больше сводят ее к простому инструменту для практических целей?
Наука и демократия
Однако, если культурная и эпистемологическая роль науки снижается, что становится с её ролью как примера демократической рациональности? Наука демократична не потому, что каждое мнение имеет равный вес. Она демократична потому, что ни одно утверждение, в принципе, не застраховано от критики. Она предоставляет структурированные и эффективные способы для осуществления такой критики. Эти особенности нельзя сводить только к практическим успехам науки. В конечном итоге теряется «научная рациональность» и её актуальность для демократических обществ.
Действительно, научная рациональность не может быть сведена к использованию одной лишь логики и экспериментирования. Рассматриваемые изолированно, они могут показаться инструментами чисто расчетного или инструментального разума. Их отличительный научный характер проявляется только тогда, когда они понимаются как инструменты критического исследования в рамках самокорректирующегося процесса.
По этой причине научную рациональность можно в полной мере оценить только с исторической и культурной точки зрения, охватывающей не только развитие самой науки, но и ее роль в формировании эволюции идей, мировоззрений и критической рациональности. Без этой перспективы природа «научной рациональности» остается лишь частично понятной.
Когда научная коммуникация и образование в основном сосредотачиваются на некритическом и некультурном представлении результатов, они не способствуют развитию критического мышления, оставляя граждан плохо подготовленными к преодолению противоречащей интуиции природы научных исследований.
Если научная рациональность требует постоянной интеллектуальной практики, то сразу же возникает вопрос: где же эта практика культивируется? Ответ все чаще кроется в проблематичном направлении — в трансформации самого научного образования.
Наука как алгоритм: механизация образования
Этот технократический образ науки не возникает в вакууме; он систематически культивируется в наших аудиториях посредством самого способа преподавания научных дисциплин. Физика и математика все чаще преподаются как набор алгоритмов: подход «дайте мне правило, и я решу задачу». Хотя решение задач важно, оно не исчерпывает всех аспектов науки и образования. Все реже встречаются занятия, где студентам показывают, что на самом деле означает доказать теорему или разобраться с концептуальной архитектурой теории. Мы продолжаем преподавать результаты научной рациональности, пренебрегая интеллектуальными дисциплинами, которые их породили. Из-за требований рынка, связанных с эффективностью и быстротой, школы и университеты преследуют «механический» идеал знания. Это привело к парадоксальному снижению способности к критическому мышлению. В то время как «критическое мышление» стало повсеместным модным словом в образовательной политике, оно одновременно исчезло из реального опыта преподавания. Критическое мышление требует способности к абстракции: еретического акта выхода за рамки данной проблемы или концепции и рассмотрения ее с более широкой или иной точки зрения. Сегодня эта способность к абстракции как никогда часто заменяется решением конкретных проблем в рамках заданной и неизменной концепции, в убеждении, что абстракция бесполезна или, что еще хуже, недоступна для наших студентов.
Сегодня развитие искусственного интеллекта привело нас гетерогенезу целей: ИИ показал, что может превзойти человека во многих аспектах алгоритмической обработки и решения инструментальных задач. При этом он непреднамеренно выявил, что общество действительно нуждается не более чем в «машинной» обработке информации, а не в самой способности к абстракции, критическому суждению и философской глубине, которые мы десятилетиями искореняли из наших учебных программ.
В конечном счете, именно это алгоритмическое упрощение делает научный авторитет таким хрупким перед лицом сомнений или неопределенности: рассудок, в основном ориентированный на следование правилам, плохо приспособлен к самокорректирующемуся и зачастую хаотичному процессу реального научного открытия.
Доверять чему?
Именно в этот момент само понятие «доверия к науке» начинает выглядеть менее простым, чем кажется. Сегодня доверие часто основывается на простом ожидании: наука работает. Она создает вакцины, технологии и прогнозы. Но эта форма доверия — основанная в основном на прошлых успехах — по своей природе хрупка, как отмечалось выше.
В то же время, такое представление о доверии слишком узко. Оно сводит науку к результатам — к системе, ценимой за ее показатели, а не за «образ мышления». С этой точки зрения, наука становится чем-то, на что можно положиться, но не чем-то, что нужно понимать.
Это создает напряжение в самом средоточии современного общества. Граждан просят доверять науке, но им редко предлагают увидеть, чем она отличается от чистой эффективности.
Более прочные отношения должны основываться не только на доверии к результатам, но и на вовлечении в науку как в культурную и эпистемологическую практику, необходимую для демократической жизни. Роль науки как хранителя демократической рациональности — ценность, которую она сохраняла на протяжении веков, — необходимо более явно подчеркивать в научной коммуникации и образовании. Разве это не является важной социальной ценностью?
Эта проблема становится особенно очевидной, если рассматривать современные дебаты о демократизации науки. Проблема заключается не только в вовлечении граждан в научную деятельность и подчеркивании ее социального характера, но и в объяснении обоснования такой деятельности. Это требует основательного осмысления ее философской природы и радикального отхода от здравого смысла.
С другой стороны, это не переосмысление модели дефицита. Совершенно очевидно, что реальный дефицит заключается в том, что ученые и педагоги считают важным для донесения информации до учащихся и граждан. Другой дефицит — собственная недостаточная подготовка ученых в области коммуникации — парадоксальным образом может скрывать в себе скрытую пользу, пока основная коммуникация остается в рамках технократической парадигмы.
Выводы
Можно утверждать, что сосредоточение внимания на кризисе социального имиджа науки является анахронизмом в то время, когда, особенно в Соединенных Штатах, прагматическое выживание науки находится под угрозой из-за резкого сокращения финансирования. Социальный договор между наукой и обществом, похоже, умирает, если еще не умер. Однако эти кризисы — две стороны одной медали. Если бы наука ценилась не только за свои утилитарные результаты, но и как важнейшее общественное благо для демократии, ее социальный договор не был бы так легко расторгнут.
Нынешний кризис общественного образа науки нельзя преодолеть исключительно за счет увеличения финансирования или повышения эффективности коммуникации. Научная политика и образование должны четко признавать культурную и демократическую ценность научных знаний. Это подразумевает постоянную поддержку фундаментальных исследований и образовательный подход, который интегрирует исторические и философские перспективы в научную подготовку. Без таких изменений наука рискует оставаться социально влиятельной — формируя политику и технологии, — но при этом эпистемологически уязвимой в общественной сфере, пользуясь доверием за то, что она дает, а не за то, «как она познает».
Остается неудобный вопрос: является ли эта хрупкость всего лишь проблемой коммуникации, или же она отражает сдвиг в том, как сами ученые воспринимают свою дисциплину? Самая серьезная угроза науке может исходить не со стороны ее врагов, а со стороны ее успеха. Ибо, торжествуя как техника, наука рискует забыть себя как культуру. Если научное предприятие стало рассматривать себя прежде всего как техническую профессию, то мы должны вновь включить историю и философию науки в базовые учебные программы. Будущие ученые должны быть готовы рассматривать свою работу не просто как специализированную профессию, но как культурное и эпистемологическое предприятие, необходимое для здоровья думающего демократического общества. Без этого сдвига мы рискуем сохранить науку, которая является технологически продуктивной и социально незаменимой, но культурно пустой — науку без «Науки».