Можем ли мы еще увидеть лес за деревьями? То, что сейчас с нами происходит — это не серия разрозненных кризисов, а странная консолидация экономики, перенасыщенной долгами
Эта система теперь может функционировать только благодаря управляемой нестабильности, где кризис — это уже не провал политики, а её основной механизм функционирования. Это не метафора: только постоянное производство нестабильности может породить искажённое подобие социально-экономического порядка.
Рассмотрим денежно-кредитную политику, которая обычно представляется в качестве совокупности мер, предпринимаемых центральным банком для управления экономикой путем контроля денежной массы и влияния на процентные ставки. В нынешнем режиме рушащегося капитализма денежно-кредитная политика перестала быть «скучным» техническим инструментом, ограничивающимся контролем инфляции или сохранением финансовой стабильности. Она стала центральным организующим принципом власти, управляющим международными отношениями, внутренней политикой, социальными отношениями и даже нарративами повседневной реальности. Этот момент следует сформулировать как можно яснее: рынок, государство и общество больше не двигаются в сторону идеального равновесия; ими управляют путем постоянного и повсеместного нарушения равновесия. Почему? Потому что равновесие привело бы к кризису неплатежеспособности.
И это не беспрецедентный случай. Веймарская республика использовала обесценивание валюты для погашения невыполнимых обязательств после Первой мировой войны. Бреттон-Вудская система возникла из представления о том, что неконтролируемая валютная конкуренция разрушит политический порядок. Соглашение «Плаза» от 1985 года узаконило плавную девальвацию доллара для восстановления баланса перегруженной экономики США. Каждый эпизод ознаменовал момент, когда валютные механизмы были вынуждены учитывать политические и фискальные противоречия. Однако нынешнее положение дел отличается тем, что на горизонте нет нового решения – только хаос и импровизация как методы управления все продолжающимся ухудшением социально-экономических условий.
Великий Запад, самопровозглашенная страна свободного рыночного капитализма, сводится к двум простым категориям: долговая нагрузка и зависимость от цен на активы. Проще говоря: непогашенная задолженность и гиперинфляционная финансовая система, которые могут удерживаться вместе только с помощью более или менее явных манипуляций. Эта ситуация достигла такого масштаба потенциальной неплатежеспособности, что ее больше нельзя поддерживать ни при каких условиях, которые гарантировали бы стабильность. Рост и повышение производительности в значительной степени остались в прошлом, в то время как политические системы сейчас намеренно фрагментированы, поскольку любая серьезная попытка стабилизации потребовала бы спровоцированных искусственно дефолтов, реструктуризации и, прежде всего, продуктов по-настоящему политического воображения. Постоянные кризисы, напротив, в идеальном технократическом стиле управления позволяют бесконечно откладывать решение проблем.
Политическое руководство давно превратилось в административный аппарат. Остались не лица, принимающие решения в классическом смысле, а марионеточные продолжения финансового механизма, который думает за них. Сегодняшние политики редко демонстрируют подлинную политическую или моральную рассудительность; в лучших обстоятельствах они действуют по протоколам. Они — агенты без собственной воли, выполняющие приказы рынков и балансов, а не принимающие решения в каком-либо содержательном смысле. Это банальность зла в качестве современной формы политической автоматизации, модернизированная для эпохи финансов: гиперреальный мир, управляемый людьми, которые больше не думают, потому что система уже решила за них, что значит «думать».
В этой системе координат самые яркие, авторитарные и своеобразные фигуры — Трамп как архетип — являются не отклонениями от нормы, а функциональными катализаторами беспорядка. Они действуют не столько как автономные сильные лидеры, сколько как полезные агенты хаоса, чья взбалмошность оправдывает чрезвычайные меры и экстраординарные финансовые интервенции. Сознательно или нет — не имеет значения: их роль носит системный характер и связана с финансовым порядком, который сейчас для своего поддержания отчаянно зависит от дестабилизации.
К настоящему моменту мы должны понимать, что «кризисы» позволяют вливать ликвидность, приостанавливать регулирование, создавать чрезвычайные механизмы и менять нарративы, направленные на постоянно ускользающую «новую норму». Кризисы поддерживают систему в рабочем состоянии именно за счет откладывания разрешения проблем и уклонения от серьезных вопросов. Конкретный пример — это реакция на недавние колебания в капитализации крупнейших компаний в сфере ИИ, таких как Microsoft и Nvidia, чьи оценки теперь служат ориентиром не только для технологических индексов, но и для оценки более широких финансовых и экономических тенденций. Возникшая ситуация серьезного рыночного стресса быстро ушла в тень иного типа зрелища — назначения нового председателя ФРС и последним скандалом, связанным с Эпштейном, — которое перенаправило внимание публики от основополагающей системной деградации. Именно так волатильность становится структурной: она скрывается на виду за убедительными нарративами о нестабильности. И пока мы отвлекаемся, центральные банки незаметно расширяют свои балансы и поглощают государственный долг, укрепляя режим, в котором фиатные валюты, давно утратившие свою роль средств сохранения стоимости, дрейфуют в сторону экономической пустоты, никогда формально не рушась.
Соединенные Штаты находятся в центре этой архитектуры преднамеренного сокрытия информации. Доллар остается мировой резервной валютой, но его роль быстро меняется. Происходит устойчивое обесценивание доллара США – необъявленное, непризнанное, но терпимое и даже преподносимое как успех. Когда Трамп говорит, что доллар «чувствует себя отлично», он прав: более слабый доллар снижает («сглаживает инфляцию») реальное бремя американского долга, экспортирует инфляцию за границу и сохраняет геополитическое влияние без политических издержек, связанных с признанием явной девальвации. Инфляция коммодитиз переосмысливается как «временная» или объясняется проблемами в цепочках поставок, климатическими явлениями или действиями иностранных игроков. Именно поэтому 11-процентное годовое снижение доллара можно считать нормальным движением рынка. И именно поэтому резкие колебания цен на золото и серебро – с номинальной стоимостью в триллионы долларов – рассматриваются как технические аномалии, а не как сигналы стресса системы, постепенно переоцениваемой в реальном выражении.
В этом контексте падение доллара — не случайность, а, с точки зрения США, необходимая «политическая ошибка». Однако открытое признание этого факта вызвало бы удар по доверию к валюте с катастрофическими последствиями. Отсюда и парад козлов отпущения: инфляцией не только манипулируют, но и списывают на войны, вирусы, цепочки поставок, климатические явления, корпоративную жадность, мигрантов или иностранных врагов. Обесценивание доллара также влечет за собой непосредственные финансовые последствия: оно перенаправляет потоки капитала в конкурирующие валюты и активы, усиливает инфляционное давление на рынках, номинированных в долларах, и создает риск скоординированных политических ответных мер со стороны других крупных игроков. Это геополитически взрывоопасно, поскольку доверие к доллару лежит в основе мировой торговли, долговых контрактов и резервов центральных банков по всему миру.
Таким образом, эта логика выходит за рамки финансов. Геополитические конфликты, фрагментация торговли, санкционные режимы и даже внутриполитическое насилие все чаще выступают в качестве монетарных алиби — событий, оправдывающих чрезвычайные меры и отвлекающих от структурного истощения. Чрезвычайное положение стало постоянным фоновым шумом, поскольку признание его постоянства потребовало бы нести за него ответственность. Центральные банки теперь ждут беспорядков, достаточных для легитимизации следующего скачка в развитии: замораживание рынка, политический коллапс или геополитическая эскалация послужат предлогом для запуска чрезвычайных механизмов, расширения балансов и координации валютных операций. Таков мир, в котором мы живем.
В Соединенных Штатах фискальная дисфункция давно носит структурный характер. Повторяющаяся угроза приостановки работы федерального правительства перестала быть аномалией и стала частью функционирования системы – симптомом политической экономии, которая управляет страной посредством временных мер, а не устойчивого бюджетного планирования. С середины 1990-х годов Конгресс перешел от годичных ассигнований к почти постоянной опоре на временные резолюции и сделки в последнюю минуту. Большинство приостановок работы правительства с 1976 года пришлись на последние три десятилетия, включая 35-дневный шатаут 2018–2019 годов и рекордную 43-дневную приостановку работы с 1 октября по 12 ноября 2025 года, в результате которой почти миллион федеральных служащих были отправлены в неоплачиваемый отпуск или вынуждены работать без оплаты, прежде чем был принят законопроект о финансировании.
Этот цикл не показывает признаков ослабления. В начале 2026 года законодатели столкнулись с очередным крайним сроком финансирования на фоне непринятых законопроектов о бюджетных ассигнованиях и партийного противостояния по вопросам внутренней безопасности и финансирования борьбы с иммиграцией – ситуация усугубилась негативной реакцией общественности на действия правоохранительных органов, в частности, на убийство медсестры отделения интенсивной терапии в Миннеаполисе Алекс Претти агентами ICE. Последовавшая за этим четырехдневная приостановка работы правительства является примером новой системной нормы: нестабильности и постоянной зависимости от краткосрочных конфликтов, которые фактически служат оправданием для чрезвычайных полномочий.
Растущая внутренняя напряженность еще больше омрачает и без того хрупкую экономическую картину. Перестрелки и убийства, связанные с ICE (Иммиграционной и таможенной полицией), и вызванная ими политическая реакция — это не просто истории о нарушении правопорядка; они сигнализируют об утрате государством общественного договора, которое в ответ все больше полагается на силу и зрелища (агрессивное обновление древнеримского принципа panem et circenses, или «разделяй и властвуй») для поддержания власти. Рынки, тем временем, игнорируют или используют эти сигналы в своих корыстных целях, пока это возможно. Таким образом, политическая легитимность и финансовый авторитет разрушаются одновременно, хотя и неравномерно.
Конечная цель здесь — не гиперинфляция в классическом понимании, а нечто более коварное: медленная девальвация фиатных денег, неравномерно распределенная и скрытая за счет статистических корректировок и поглощения цен на активы. Таким образом, покупательная способность снижается, в то время как номинальная устойчивость сохраняется. Общество адаптируется к снижению качества жизни; снижаются и ожидания. Вот куда мы движемся. Экстренный капитализм не рушится эффектно — он постепенно исчерпывает легитимность, заменяя активное управление пассивным кризисным менеджментом, подотчетность — обвинениями, а деньги — словами. К тому времени, когда девальвация будет очевидна, она будет уже окончательно необратимой, не говоря уже о каком-то перераспределении.
Над всем этим витает нарратив об ИИ: последняя великая история роста, поддерживающая оценки акций, последний шанс для ультрафинансиализированного капитализма. Даже инсайдеры теперь признают негативную динамику мегапузырей, построенных на огромных объемах заемных средств. Это не великая технологическая революция; это очередная финансовая костюмированная вечеринка, где дешевые деньги маскируются под инновации, и все делают вид, что это надолго. И когда высокопоставленные лица предупреждают о неизбежной болезненной коррекции, а рынки пожимают плечами, это больше, чем отрицание – это функциональное заблуждение; безумие, замаскированное под рациональность. Правда в том, что ИИ стал мощной губкой ликвидности, поглощающей огромные объемы избыточного капитала в условиях отсутствия экономической динамики. Но когда финансирование сокращается или наступает срок погашения триллионных долгов, эта губка может резко сжаться, вызвав масштабную лавину девальвации.
В совокупности эти события образуют единую крайне хрупкую архитектуру: центральные банки подменяют платежеспособность ликвидностью; правительства обменивают риторику на легитимность; рынки обменивают кредитное плечо на рост. Валюты, доходность облигаций и социальные волнения звучат как один и тот же предупреждающий сигнал на фоне приближающегося краха. Фунт, евро, иена, юань и доллар участвуют в медленном, неравномерном переоценивании доверия. Реальным событием является не какой-либо отдельный кризис — не остановка работы правительства, крах ИИ или обвал валюты — а коллапс безумной согласованности, удерживающей эту опустошенную систему. Когда доверие окончательно рухнет, не ждите спокойного постепенного отката: это обрушится на рынки, политику и общество, которые приняли управляемую видимость за устойчивость. В этот момент уже знакомые нам игроки немедленно покинут тонущий корабль. Вот тот перекресток, перед которым мы сейчас стоим — если бы только мы могли увидеть лес за деревьями.