Позвольте мне начать с признания моей роли в глобальной популяризации высказывания Антонио Грамши из его «Тюремных тетрадей»: «Кризис заключается именно в том, что старое умирает, а новое никак не может родиться; в этом междуцарствии проявляется множество болезненных симптомов [fenomeni morbosi]»
Более того, я несу ответственность за несколько более короткую и, осмелюсь сказать, более лаконичную ее флормулировку: «Старый мир умирает, а новый мир рождается в муках. Наступило время чудовищ». Спросите ли вы мыслителей из числа «синих лейбористов», ленивых журналистов или Роберта Дженрика, все они сходятся в одном – мы живем в междуцарствии Грамши. 16 ноября 2025 года фраза «время чудовищ» даже попала на первую полосу Daily Mail в статье о Дональде Трампе и «Лекциях Рейта» от этого года.
В чём природа этого междуцарствия? Капитализм умирает, но новый социалистический порядок никак не может родиться, и поэтому мы получаем болезненные симптомы (например, иерархов технофеодализма); в сексуальной экономии старый патриархат умирает, но новая свободная сексуальность не может родиться, поэтому мы получаем болезненные симптомы; и т. д. В подобной вере в то, что настоящее — это всего лишь переходный период, есть явно что-то не то. Самое худшее заблуждение — это вера в то, что возможен непосредственный плавный переход от старого к новому, и что мы просто упустили его из-за наших случайных проблем — например, идея о том, что сталинизм возник потому, что первая марксистская революция произошла не в том месте, в «отсталой» России, а не на развитом Западе. Поэтому ясно, почему фраза Грамши, которую я цитировал, стала такой популярной. Это позволяет нам сохранить базовый прогрессистский взгляд на историю (например, переход от капитализма к социализму) и отвергнуть ужасы сталинизма как случайное отклонение, обусловленное историческими обстоятельствами, а не как нечто, заложенное в самой основе марксистского взгляда на историю. Польско-немецкая революционерка Роза Люксембург говорила, что будущее будет либо за социализмом, либо за варварством, но сталинизм показал нам, что оно вполне может быть и тем, и другим одновременно.
В свете недавнего роста фашистских настроений во всем мире как реакции на кризис глобального капитализма, американский философ Тодд Макгоуэн однажды предложил мне перевернуть еще одну известную фразу, на этот раз Вальтера Беньямина: «За каждым фашизмом стоит неудавшаяся революция». Дело не в том, что каждый фашизм является результатом неудавшейся революции, а в том, что фашизм — это естественная реакция, которую порождает капитализм. Капитализм реагирует на кризис какой-либо формой фашизма, и эмансипаторсное сопротивление — это реакция на эту фашистскую угрозу. Короче говоря, радикального освобождения не существует без фашистской угрозы. Ну и что, если мы перевернем все с ног на голову? Истинный «болезненный симптом» — это наше представление о новом мире, который, как мы ожидали, должен был возникнуть, — и решение следует искать именно в отчаянных импровизациях, с помощью которых мы пытаемся избежать надвигающейся катастрофы. В Октябрьской революции 1917 года в России истинная проблема заключалась в коммунистической утопии, на которой основывали свою политику большевики, а «настоящее новое» возникало то тут, то там благодаря сопротивлению сталинизму, особенно благодаря троцкистам. Сегодня в США настоящее новое появляется благодаря левому крылу Демократической партии (Берни Сандерс, Александрия Окасио-Кортес, Зоран Мамдани).
Только на этом фоне мы можем объяснить тот факт, что Грамши является ключевым ориентиром для нового правопопулистского движения. Дональд Трамп и его соратники — истинные «культурные марксисты», непосредственно присваивающие (свою версию) борьбы за идеологическую гегемонию в том виде, в каком её концептуализировал Грамши. Борьба за гегемонию означает, что фактическое распределение социальных сил не отражается непосредственно в идеологическом пространстве — более влиятельные группы в обществе (миллиардеры, плутократы) обладают большей идеологической властью, чем массы. Поэтому конфликтующие социальные силы пытаются включить в свой идеологический проект элементы традиции (национальная история, религия и мораль и т. д.). Победителем становится тот, кто преуспевает в представлении своего идеологического проекта как универсального, охватывающего большинство сторон, составляющих социальную идентичность нации. Таким образом, трамповский популизм объединяет в своем проекте несколько, порой противоречащих друг другу, элементов: сопротивление рабочего класса крупному корпоративному капиталу с утверждением «творческого» духа капитализма и ненависть к иностранцам как деструктивный элемент в социальном теле. Не следует забывать, что Грамши разработал свою концепцию гегемонии в качестве реакции на победу фашистов в Италии. Грамши прекрасно понимал, что зарождающийся сталинизм также является частью новой болезненной тенденции, и его творчество представляло собой «отчаянную импровизацию» против господствующего коммунистического дискурса (и практики) его времени.
Следующий шаг — понять, насколько эффективна борьба за гегемонию, когда она успешно присваивает определенный образ или мем и использует его в своих идеологических целях. Вспомним фотографию из 2019 года утонувших мигрантов из Сальвадора - Оскара Рамиреса и его 23-месячной дочери, которая мгновенно стала символом жестокости американского пограничного контроля. То есть примером того, что Гегель назвал бы конкретной универсальностью: единичный случай, вызывающий образ глобальной трагедии и, как таковой, призывающий к сочувствию и поступкам. Крайне важно помнить, что именно контекст определяет эффективность этого образа — можно представить эту же фотографию как иллюстрацию опасности, которой подвергают себя семьи мигрантов, пускаясь в опасное путешествие.
Однако за символической борьбой вокруг темы мигрантов и беженцев скрывается более глубокий урок, который трудно усвоить. Да, дискуссия вокруг этих образов сейчас далека от сочувствия, и антииммигрантские популисты бесстыдно распространяют изображения, представляющие иммигрантов как бессовестных воров, терроризирующих наше население, распространяя фейковые истории об изнасилованиях и других преступлениях с применением насилия, чтобы придать убедительность своим утверждениям о том, что иммигранты представляют угрозу нашему образу жизни. Однако слишком часто либералы, придерживающиеся мультикультурных взглядов, поступают аналогичным образом. Они обходят стороной реальные различия в образе жизни между беженцами и местными, поскольку упоминание о них может быть воспринято как продвижение европоцентризма. Самый печально известный пример этого в Великобритании связан со скандалом с обществами педофилов, который разразился около десяти лет назад, когда выяснилось, что группы преимущественно южноазиатских мужчин систематически насиловали тысячи белых девушек из рабочего класса. Доказательства преступлений игнорировались или преуменьшались, чтобы не спровоцировать исламофобию — публичный скандал, тень которого до сих пор нависает над британской политикой.
Или вспомним убийство в августе Ирины Заруцкой, 23-летней украинской беженки, в пригородном поезде в Шарлотте, Северная Каролина. На видео, показанном в эфире, Ирина садится в поезд и занимает место прямо перед подозреваемым Декарлосом Брауном-младшим. Сначала ничего необычного не происходит, кроме того, что Браун выглядит расстроенным – ничего, что могло бы вызвать переполох. Четыре минуты спустя Браун наносит Заруцкой несколько ножевых ранений. Она падает, а Браун спокойно идет в переднюю часть вагона, снимает свитер и обматывает им окровавленную руку, после чего выходит из поезда. Другие пассажиры обратили внимание на произошедшее, увидев кровавый след и то, как Заруцкая упала – но (по крайней мере, для меня) самым печальным фактом является то, что после убийства также не происходит никакого шума. Сидящие рядом пассажиры (в основном чернокожие) ничего не делают, они просто смущенно смотрят. Как и ожидалось, убийство вызвало широкое обсуждение и осуждение со стороны новых правых комментаторов, от покойного Чарли Кирка до самого Трампа, которые в основном разыгрывали расовую карту: осужденный чернокожий преступник убил белую девушку. И все же, вместо того чтобы дать серьезную интерпретацию, все, что могли сделать либеральные левые, — это преуменьшить значение события, потому что оно не соответствовало политкорректным рамкам.
Урок здесь в том, что левым следует признать, что политика включает в себя борьбу за гегемонию, и научиться в ней побеждать. Во время инаугурации Джо Байдена одинокая фигура затмила всех, просто сидя там и выделяясь как элемент диссонанса, нарушая зрелище – это был Берни Сандерс. Фотография – теперь широко распространенный мем – показывает Сандерса в маске (это был 2021 год), в варежках и пальто, со скрещенными руками и ногами. Эффект был не таким, как у человека, отстраненного от вечеринки, а скорее как у человека, которому неинтересно в ней участвовать. Каждый философ знает, как впечатлил Гегеля Наполеон, проезжавший через Йену – для него это было сродни тому, как если бы он увидел Мировой Дух верхом на лошади. Тот факт, что Сандерс затмил всех, и что его изображение мгновенно стало иконой, означает, что истинный мировой дух нашего времени тоже присутствовал. В его одинокой фигуре воплощался всеобщий скептицизм по поводу фальшивой нормализации, разыгранной на церемонии: надежда на наше дело еще есть; люди осознают необходимость более радикальных перемен. Линии разделения казались четко очерченными: либеральный истеблишмент, воплощенный в Байдене, против демократических социалистов, самым популярным представителем которых является Берни Сандерс.
Но здесь речь идёт не только о политике. Речь идёт о необходимости объединения системы убеждений вокруг конкретной личности. Именно поэтому нельзя сводить это объединение к фетишизму, в котором сложная сеть опосредований предстаёт как непосредственное присутствие. Только благодаря такому воплощению эта сложная сеть (в нашем случае, все те надежды, которые олицетворяет Сандерс) обретает актуальную форму, позитивную силу, поддерживающую политическую активность. Если мы уберём это олицетворение, мы не получим единый мировой дух в его чистом виде, без каких-либо случайных эмпирических элементов – мы получим бардак без единой мобилизующей силы. И важно отметить разницу между этим изображением Сандерса и фотографией непокорного Трампа с кровью на ухе и щеке, которого агенты секретной службы выгоняют со сцены с поднятым кулаком на фоне американского флага. Хотя эта фотография также мгновенно стала культовой, она не приобрела той же мобилизующей силы, что и гораздо более скромная и менее эффектная фотография Сандерса, сидящего в одиночестве.
Поэтому нам следует признать, что наши стремления и убеждения должны быть сосредоточены вокруг одной фигуры, подобно тому, как это сделал Трамп для правых: левым также нужны харизматичные лидеры, такие как Сандерс, Окасио-Кортес или Мамдани. Разве нечто подобное не произошло после ареста Луиджи Манджоне в декабре 2024 года и предъявления ему обвинения в убийстве генерального директора UnitedHealthcare Брайана Томпсона? Хотя в целом этот поступок был осужден, произошло и нечто неожиданное. Поскольку многие в США не любят UnitedHealthcare из-за ее политики выплат, Томпсон был воспринят как символ крупных компаний, безжалостно наживающихся на простых людях. Это вызвало большую волну сочувствия к Манджоне, волну, которая преодолела обычные партийные разногласия. Как и в случае с Сандерсом, Манджоне стал символом угнетенных в классовой борьбе – доказательством того, что классовая борьба скрывается под официальными политическими линиями разделения, неспособная адекватно выразиться в рамках существующих политических координат и ожидающая момента, чтобы взорваться, когда представится возможность.
Итак, в чем же связь между понятием борьбы за гегемонию у Грамши и его понятием болезненности, возникающей между старым и новым? Вернемся к нашей отправной точке: истинная болезненность заключалась в попытке представить инаугурацию Байдена как возвращение к нормальной жизни после неудачного поворота в сторону Трампа. Широкая популярность изображения Сандерса, сидящего в одиночестве, была признаком того, что миллионы людей осознавали болезненность инаугурации Байдена и надеялись на возможность подлинного, не болезненного, нового начала.
И Трамп, и Байден — мрачные явления, хотя и по-своему. Трамп — крайний постмодернистский историцист, непристойный новый господин, притворяющийся верным традициям. Прогрессизм Байдена был в корне консервативным — его целью было, по сути, изменить лишь некоторые вещи, чтобы ничего действительно важного не изменилось.
Иными словами, участие в гегемонистской борьбе или даже победа в ней не означает, что мы можем разрешить период междуцарствия. Цитата Антонио Грамши о болезненности, по сути, описывает политическую борьбу как таковую, борьбу, которая является вечной. Церемония инаугурации Байдена воспринимается как болезненная только тогда, когда мы уже зациклены на спасительной фигуре Сандерса, сидящего в одиночестве. Пространство без борьбы за гегемонию и без болезненных явлений может быть только пространством чистой рациональной технократии, пространством, которое на самом деле является самым болезненным из всех: постгуманистическим пространством.