Аналитическая философия и маккартизм: новый взгляд
Как объяснить аналитический поворот в американской философии? Один из спорных тезисов, регулярно обсуждаемый в блогосфере, заключается в том, что господство в США аналитической философии является продуктом маккартизма
Согласно этой точке зрения, антикоммунистические репрессии вынудили философов отказаться от социально ориентированных, гуманистических методов исследования и заменить их техническим, «политически нейтральным» подходом. Джон Маккамбер развивает эту теорию в двух книгах, и эта гипотеза недавно вновь всплыла в публикациях Кристофа Шуринги и Роберта Ханны, который сравнивает послевоенную аналитическую философию с «антикоммунистической политикой большого капитализма в стиле Маккарти».
Критики резко возражают. Ричард Хадельсон и Роберт Эванс утверждают, что Маккамбер «не может дать исторически или философски последовательного объяснения» аналитического поворота, в то время как Э. Дж. Споуд сравнивает книгу Шуринги с «ложкой дегтя». Некоторые утверждают, что маккартистский тезис игнорирует одновременно состоявшийся аналитический поворот в Канаде, Австралии и Великобритании, предлагая таким образом «американское объяснение… англоязычного феномена». Другие указывают на то, что некоторые из самых известных аналитических философов того периода, Бертран Рассел и Рудольф Карнап, едва ли были аполитичными фигурами, как того требует этот тезис; в то время как самые известные антикоммунистические охотники на ведьм, Артур Лавджой и Сидни Хук, были философами-гуманистами, учившимися у Уильяма Джемса и Джона Дьюи.
Здесь я покажу архивные данные, которые проливают новый свет на этот вопрос. В течение последних восьми лет я посвятил значительную часть своего исследовательского времени работе в архивах для книги по истории американской философии XX века, изучая огромное количество материалов того периода: ведомственные документы, дневники, переписку, личные дела сотрудников и сотни газет и журналов. Книга «Логический позитивизм: американская история» реконструирует то, как позитивисты-эмигранты и их американские студенты и коллеги получили власть в частных и государственных университетах; и она показывает, что история аналитического поворота сложнее, чем предполагает маккартистская теория. Далее я утверждаю, что холодная война действительно сыграла роль в развитии американской философии, хотя и различными, порой неожиданными путями, которые игнорируются сторонниками маккартистской версии. В то же время я утверждаю, что это был не единственный фактор, и уж тем более не достаточное объяснение аналитического поворота.
Маккартистский тезис
Прежде чем обсуждать доказательства, давайте проясним, что именно нужно прояснить. Хотя вариантов маккартистского тезиса, кажется, столько же, сколько историков, писавших об этом периоде, никто не утверждает, что аналитическая философия сама по себе является продуктом холодной войны. Сторонники и противники сходятся во мнении, что аналитическая традиция существовала до эпохи Маккарти, как в Европе, так и в Соединенных Штатах, даже если антикоммунистическое давление могло изменить ее характер в 1950-х годах. Центральный вопрос заключается не в объяснении присутствия аналитической философии, а в понимании ее гегемонистского положения к началу 1960-х годов, поскольку американские кафедры и журналы философии до Второй мировой войны находились под влиянием неаналитических школ и движений.
Естественно, сложно, если не невозможно, четко определить, что считается, а что не считается «аналитической философией». Тем не менее, даже беглый взгляд на кадровый состав американских философских факультетов, состав учебных программ и редакций журналов, а также на списки президентов Американской философской ассоциации и лекторов Каруса показывает, что в этот период произошли изменения. И это не аисторическая проекция. В то время философы регулярно наблюдали и обсуждали быструю трансформацию своей дисциплины (подробнее об этом ниже), хотя и потребовалось некоторое время, прежде чем «аналитическая философия» стала общепринятым обозначением для нового главенствующего подхода.
Во-вторых, если мы хотим оценить маккартистский тезис, нам необходимо прояснить ситуацию с предполагаемыми жертвами антикоммунистических репрессий. Мало кто будет отрицать, что (бывшие) коммунисты и марксистские ученые были выдавлены из профессии. Центральный вопрос заключается в том, затронула ли «Красная угроза» также прагматистов, феноменологов и «континентальных» философов в целом. Маккамбер и Шуринга отвечают утвердительно, утверждая, что антикоммунистическое давление блокировало любую альтернативу парадигме холодной войны; Джошуа Рейман и Джеймс А. Гуд отрицают, что прагматизм был мишенью. Джордж Райш, наконец, отстаивает более тонкий тезис о том, что маккартизм сыграл свою роль, но затронул как аналитических, так и неаналитических философов. В то время как многие логические позитивисты и их американские союзники были политически активны в 1930-х годах, в последующие годы они ушли покорять «ледяные утесы логики».
Наконец, нам необходимо разобраться в механизмах, посредством которых холодная война изменила американскую философию. Поскольку лишь немногие относительно малоизвестные философы стали непосредственно жертвами преследований со стороны Маккартизма, сторонникам этой теории необходима история о том, как «красная угроза» повлияла на состав редакций журналов и кафедр философии. Большинство согласны с тем, что антикоммунистическое давление создало «атмосферу страха», побуждая философов, редакторов журналов и университетских администраторов к саморегулированию, чтобы предотвратить публичные споры. Но некоторые добавляют, что были и «пряник», и «кнут»: аналитические философы получали огромное финансирование и комфортные должности консультантов в таких институтах, как корпорация RAND. Наконец, Маккамбер считает, что существуют концептуальные связи между аналитической философией и идеологией холодной войны. Он утверждает, что в то время как прагматисты занимались контекстно-зависимыми гуманитарными проблемами, аналитические философы рассматривали истину как свойство суждений, независимое от контекста, тем самым повторяя ходы абсолютистских методов мышления, господствовавших в тот период.
Аналитическая философия до «красной угрозы»
Обратимся к фактам, начиная с состояния американской философии до холодной войны. Даже если мы согласимся с тем, что маккартистский тезис стремится объяснить распространение аналитической философии, а не её существование или возникновение, то время его появления в США явно неудобно для этого тезиса. Аналитическая философия уже прочно закрепилась в США в 1920-х и 1930-х годах. Когда Герберт Фейгль, первый из логических позитивистов, эмигрировавших в Соединенные Штаты, прибыл в Гарвард в сентябре 1930 года, он уже считался процветающим «центром» философии, пронизанной логикой. Фейгль обнаружил, что американские коллеги разрабатывают идеи, которые, по его словам, «едва отличимы» от научного мировоззрения Венского кружка, и он регулярно посещал встречи группы талантливых молодых философов, включая У. В. Куайна, Сюзанну Лангер и Нельсона Гудмана, написав, что они «почти всегда обсуждали логику» и это было «почти как в Вене!». (письма от 6 декабря 1930 г. и 5 апреля 1931 г.).
Но Гарвард не был исключением. Даже если на американских факультетах на профессорском уровне преобладали философы неаналитического направления, существует множество архивных свидетельств того, что новое поколение начало перенимать стиль философии, популярный в Кембридже, Праге, Вене, Варшаве и Берлине. К. И. Льюис писал, что «логический позитивизм с легкостью занял первое место в интересах и дискуссиях наших студентов» (письмо, декабрь 1934 г.). Сесил Карри был удивлен тем, насколько аналитическое движение «прижилось среди молодого поколения» (письмо, май 1944 г.), а замдекана факультета в Принстоне писал о «тенденции, которая в это время приводит студентов к Витгенштейну и другим позитивистам» (письмо, апрель 1947 г.). Даже кантовед Карл Гендель, который решительно выступал против этой тенденции, писал, что «мы, „старшие мальчики“, должны учитывать… энтузиазм и убежденность молодых логиков» (письмо, май 1951 г.).
Эти свидетельства очевидцев подтверждаются библиометрическими исследованиями. Например, сетевой анализ наиболее часто упоминаемых философов в американских журналах 1940-х годов показывает, что литературу того периода можно разделить как минимум на два примерно равных по размеру тематических кластера: (1) литература, в которой упоминаются в основном позитивисты-эмигранты, кембриджские аналитики и молодые американские философы, такие как Эрнест Нагель и Чарльз Стивенсон; и (2) группа, в которой упоминаются американские профессора, считавшие, что сосредоточение внимания на «логической ясности порождает своего рода бесплодие, которое в значительной степени уничтожило культурную ценность [философии]» (письмо Чарльза Кори, 1945). Наиболее поразительное различие между двумя группами заключается в демографических показателях: медианный год рождения американских философов в так называемой аналитической группе — 1899, тогда как медианный год рождения американских философов во второй группе — 1882, то есть разница составляет семнадцать лет!
Учитывая этот разрыв между поколениями, гораздо менее удивительно, что аналитическая философия пережила бум после Второй мировой войны. В 1930-х годах аналитическая философия уже была популярна среди студентов и молодых ученых. Но это не отразилось на найме кадров в тот период. Американские университеты столкнулись с серьезным сокращением бюджета из-за Великой депрессии (в 1930-х годах) и войны (в 1940-х годах), поэтому возможностей для найма аналитических философов было мало. Только когда кафедры смогли расшириться в 1950-х годах, у них появилась возможность наверстать упущенное. По совпадению, именно в этот период старшее поколение, получившее образование в то, что они называли «Золотым веком американской философии» (1900-е и 1910-е годы), ушло на пенсию. В результате именно новое, более аналитически ориентированное поколение смогло направить американскую философию в другое русло, в период, когда численность студентов в США выросла с 2,7 миллиона до 8 миллионов за два десятилетия. Исследование роста одиннадцати ведущих философских факультетов показало, что в среднем их число увеличилось с 6,3 до 17,3 преподавателей, что означает наличие достаточного места для новых сотрудников.
Кадровые назначения в эпоху Маккарти
Даже если скорость и стремительность аналитического поворота частично объясняются сменой поколений и пятнадцатилетним спадом на рынке труда, это не означает, что маккартизм не сыграл никакой роли в этом процессе. Поэтому давайте подробнее рассмотрим процесс найма в академической среде. Если бы антикоммунистическая атмосфера страха была важным фактором аналитического поворота, можно было бы ожидать, что деканы, заведующие кафедрами и ректоры университетов задумались бы о рисках, связанных с наймом прагматиков, гуманистов и экзистенциалистов, независимо от политических взглядов и деятельности кандидатов. Тем не менее, в ходе моего архивного исследования процедур найма на десяти философских факультетах, включая как частные (Колумбийский, Корнеллский, Гарвардский, Принстонский и Йельский университеты), так и государственные университеты (Калифорнийский университет в Беркли, Мичиганский университет, университет Миннесоты, Университет Айовы и Пенсильванский университет), я не нашел ни одного примера того, чтобы философ или администратор выражали сомнения в отношении кандидата из-за его философских взглядов.
Конечно, не каждая встреча документируется. Более того, хорошо известно, что репрессивная среда может регулироваться негласными соглашениями о том, как избегать публичных конфликтов. Тем не менее, кажется маловероятным, что вероятные политические риски, связанные с назначением прагматиста или феноменолога, не оставили ни единого следа на тысячах страниц досье о вакансиях, особенно учитывая, что администрация часто выражала опасения по поводу других «ограничений», связанных с национальностью и вероисповеданием. Когда Йельский университет рассматривал найм Пола Вайсса, заведующий кафедрой открыто выразил опасение, что назначение будет представлять риск, поскольку у кандидата вероятно, будут некоторые из «недостатков, присущих еврейскому народу», в первую очередь «отсутствие воспитания» (письмо от 2 октября 1945 г.). А когда Принстон искал нового профессора, ректора открыто предупредили, чтобы он не назначал католика, потому что члены «римской иерархии» не смогут «избежать нелиберальности» (письмо от мая 1948 г.). Хотя документы показывают, что некоторые кандидаты считались неперспективными из-за своей национальной или религиозной принадлежности, я не встречал обсуждений потенциальных сотрудников, назначение которых считались связаным с риском в виду того, что они прагматисты или феноменологи.
Во-вторых, важно отметить, что все эти кафедры продолжали нанимать философов, не придерживающихся аналитического подхода. В некоторых случаях даже четким критерием было то, что должность должна занимать прагматист или континентальный философ. Жак Барзун, проректор Колумбийского университета, призвал кафедру философии установить «баланс между „аналитиками“ и „гуманистами“» (письмо, май 1960 г.), и когда Принстон смог назначить двух профессоров, ректор и кафедра договорились, что один из назначенных должен быть «в целом гуманистическим по своей философской ориентации», а другой — «логиком и ученым по своему мировоззрению» (записка, декабрь 1954 г.).
Естественно, эти выводы не относятся к философам, вызывавшим подозрения из-за своей политической деятельности. В личном деле Ирвинга Копи в Мичиганском университете хранится письмо Уильяма Франкены, защищающего бывшего троцкиста, поскольку тот «полностью отказался от своих сомнительных связей, убеждений и поступков» (письмо, сентябрь 1948 г.). А когда в 1951 году Университет Миннесоты отказался продлить контракт с Форрестом Уиггинсом, первый чернокожий преподаватель кафедры публично заявил, что это произошло потому, что «коммунистическая линия» того стоила университету финансирования со стороны законодательного собрания штата (Star Tribune, 13 декабря 1951 г.).
Культурное влияние
Наконец, давайте перейдем к более широкому культурному обсуждению философии. Стандартный подход, сосредоточенный на маккартизме, довольно односторонний, поскольку он заставляет историков упускать из виду другие важные элементы американской культурной ситуации того времени. 1950-е годы были отмечены не только страхом холодной войны. Это было также десятилетие культурного оптимизма в отношении науки и техники. Наука не только помогла Соединенным Штатам выиграть Вторую мировую войну, но и улучшила жизнь рядовых американцев благодаря внедрению новых методов лечения, таких как вакцины против полиомиелита, синтетические антибиотики и ультразвуковое исследование; а также появлению таких интересных потребительских товаров, как портативные телевизоры, кредитные карты и виниловые пластинки длительного воспроизведения.
Для понимания аналитического поворота, в частности успеха логического позитивизма, необходимо учитывать этот культурный оптимизм в отношении современной науки. Сегодня логический позитивизм часто ассоциируется с темными сторонами науки и техники. Позитивизм приравнивается к внеморальной концепции науки, которая помогала университетам оправдывать исследования, использовавшиеся для сеяния смерти и разрушения во Вьетнаме. Но важно понимать, что эти ассоциации возникли только в конце 1960-х годов, когда протестное поколение определило позитивизм как идеологию военно-промышленного комплекса. В 1950-х годах логический позитивизм все еще широко рассматривался как модель современного научного мышления, даже в популярных газетах и журналах. Священник Уоллес Дэвид, активист движения за права меньшинств, заявил однажды, что мы живем «в научную эпоху», и назвать себя членом «школы „логического позитивизма“» (ONE, июнь 1954 г.). Одна газета в Алабаме положительно отреагировала на предложение добавить логику в школьную программу штата, отметив, как приятно было бы «слушать проповеди или политические речи и иметь возможность, вслед за логическими позитивистами, сказать, что они несовершенны» (The Anniston Star, 15 марта 1957 г.). А политический обозреватель мог бы похвалить действия Джона Ф. Кеннеди во время Карибского кризиса, потому что он проявил «жесткость, на которую способен только интеллект логического эмпириста» (Times Argus, 3 декабря 1962 г.). Ни одна из этих ссылок не имеет никакого отношения к настоящим позитивистским взглядам или аргументам. Но зато дает представление о культурном влиянии аналитической философии: логический позитивизм стал олицетворением современного научного подхода в период, когда девяносто четыре процента граждан США считали, что наука делает их жизнь «лучше, проще и более здоровой».
Между тем, прагматизм часто получал негативную прессу, особенно во время кризиса из-за запуска советами «Спутника» в 1957 году. После успешного запуска СССР первого спутника американские СМИ поспешили обвинить школьную систему, отметив, что русские дети тратили гораздо больше времени на изучение естественных наук и математики. Некоторые из них возложили ответственность на прагматистов, учитывая их огромное влияние на американское образование. Э. Ф. Хаттон заметил, что русские «заставляют своих детей учиться!», отметив, что американцы делали то же самое «до того, как Джон Дьюи и его последователи сказали, что детей нельзя заставлять что-либо делать» (Houston Chronicle, 23 февраля 1958 г.). Адмирал Х. Г. Риковер согласился, предложив заменить идею Дьюи о том, что «школа — это прежде всего социальный институт», новым, более строгим «образовательным процессом», сосредоточенным на сборе «фактических знаний» (Omaha World-Herald, 24 марта 1958 г.). Аналитическая философия считалась новой и увлекательной, а прагматизм — старомодным и устаревшим, хотя прагматистские идеи и взгляды по-прежнему играли важную роль в формировании мнений таких аналитических философов, как Хилари Патнэм, У. В. Куайн, Эрнест Нагель и Ричард Рорти.
* * *
Маккартизм серьезно повлиял на жизнь марксистов и (бывших) социалистических философов. Тем не менее, он сыграл весьма ограниченную роль в развитии американской философии. Антикоммунистическая «охота на ведьм», возможно, заставила философов быть более осторожными в своих политических заявлениях. Но нет никаких доказательств того, что «красная угроза» существенно повлияла на кадровый состав философских факультетов. В то же время было бы ошибкой заключить, что атмосфера холодной войны не сыграла никакой роли в аналитическом повороте. Хотя аналитическая философия набирала популярность с 1920-х годов, демографические и экономические изменения задержали ее представительство на философских факультетах. Когда у философов с аналитическим складом наконец появилась возможность изменить профессию, условия были идеальными: высшее образование развивалось, рынок труда процветал, а американская общественность приветствовала науку, профессионализм и «нейтральную» экспертизу.
тэги
читайте также